Консерватизм, в сущности, весьма не новая форма мировоззрения. Как политическая идеология он возник в Англии как реакция на идеи французской буржуазной революции. В 1790 г. вышла в свет книга Э. Бёрка «Размышления о революции во Франции», ставшая одной из настольных книг и современного неоконсерватизма. Бёрк выступил как противник Просвещения XVIII века, он отвергал представление о том, что разум и теория являются главными средствами в познании и преобразовании общественной жизни. История есть не результат спекулятивных размышлений, а кладезь традиций, предвидений и морали, созданной обычаями и цивилизацией. Конституции появляются тоже не в результате спекулятивных предписаний, а постепенно вырастают из многовековых традиций. Конституция французской революции, считал Бёрк, исходила из теоретических посылок и стремилась преобразовать общество на теоретической основе, тогда как конституция, порожденная английской революцией, представляла собой конгломерат традиционных обычаев, предрассудков, учреждений, но тем не менее была гармоничным единством. «Парижские философы, — пишет он, — в высшей степени безразличны по отношению к тем чувствам и обычаям, на которых основывается мир нравственности… В своих опытах они рассматривают людей как мышей».

В противовес «Декларации прав человека и гражданина», согласно которой все люди равны перед законом, Бёрк направляет основные свои нападки именно на принцип равенства, который якобы противоречит самой природе человека. Аристократические воззрения Бёрка делают для него неприемлемым экономическое равенство и заставляют сопротивляться идее политического равенства; он против того, чтобы «брадобреи» и прочий мастеровой люд управляли государством. Каждый человек, полагает Бёрк, в соответствии со своими возможностями и способностями может достичь счастья, преодолев при помощи добродетели свои невзгоды. Если человек хочет добиться счастья, он должен примириться с насилием, с тем, что другие управляют им, потому что людьми призвана управлять «естественная аристократия», которая сама воздержанна и чтит добродетель. Исходя из этого, Бёрк наделяет королевскую власть священным достоинством, он не допускает возможности ее свержения, ибо это означало бы, считает он, разрушение системы, основанной на цельной традиции. Согласно провиденциалистским взглядам Бёрка, бог наслал на людей революцию как наказание, как предупреждение о необходимости вернуться к освященным практикой и опытом полезным традициям. Неоконсерваторы заимствуют у Бёрка прежде всего его суждения о неравенстве, традициях, опыте и полезности.

Другим политическим мыслителем, оказывающим большое влияние на неоконсерваторов, является А. Токвиль, один из известных представителей французского либерализма. Его политические представления подытожены в следующем высказывании: «Умом я склоняюсь к демократическим институтам, но стихийно я аристократ, следовательно, презираю толпу и боюсь ее. Свободу, законность, уважение законов я люблю страстно, но не люблю демократию». Наиболее часто цитируется его книга «О демократии в Америке», первая часть которой появилась в 1835 г., а вторая — в 1840 г. По мнению Токвиля, в Америке на первый план был выдвинут принцип равенства, последствием которого явилась демократия и сопутствующая ей нивелировка. От возможности такого развития Токвиля, по его словам, охватывает «религиозный ужас», но он хочет изучить этот процесс, чтобы найти пути воздействия на него, не допустить превращения демократии в анархию или тиранию. Он рекомендует децентрализацию, развитие малых общностей и ассоциаций, ибо «дух общности один из основных элементов порядка и всеобщего покоя». Надо образовывать всякого рода общества — политические, промышленные, торговые, научные и литературные, которые создадут элиту, способную занять место прежней аристократии. И, наконец, надо основываться на нравственных ценностях и пропагандировать чувство ответственности по отношению к общественному благу. Взгляды Токвиля имели хождение на протяжении всего XIX века (их использовал, например, И. Тэн), но и сегодня неоконсерваторы берут на вооружение его анализ демократии и даже отчасти методы ее «излечения».

В политическом мышлении Бёрка и Токвиля я обратил внимание на те моменты, которые сближают их с идеологией неоконсерватизма, какой мы можем ее встретить и в США, и в Англии, ФРГ или Франции. Конечно, это значит, что собственные консервативные традиции той или иной страны не играют особой роли. Например, в США влиятельны традиции «отцов-основателей», в Англии — традиции Б. Дизраэли (1804—1881) и его последователей, в ФРГ — не только консервативные традиции XIX века, но и националистические, радикально-консервативные традиции Веймарской республики, во Франции — наследие контрреволюционных мыслителей от Ж. де Местра до Ш. Морраса.

О том, что для неоконсерватизма характерно обращение к прошлому, к периоду классического капитализма, свидетельствует и обильное цитирование (особенно представителями чикагской школы политэкономии) А. Смита (1723—1790), одного из основателей буржуазной политэкономии. Известно, что этот английский философ и экономист выдвинул трудовую теорию возникновения богатства и стоимости товара. Его теория стоимости при всей своей противоречивости (ибо стоимость товара у него объяснялась то трудом, затраченным на его производство, то тем трудом, который можно было получить при товарообмене) оказала влияние на теорию стоимости Маркса, считавшего важнейшим открытием и большой заслугой Смита установление взаимосвязи между трудом и стоимостью. Однако современные почитатели Смита ссылаются не на это его открытие, а на его суждения о свободной конкуренции, об экономическом либерализме. С их точки зрения, основные положения труда Смита «Исследование о природе и причинах богатства народов», касающиеся собственности, стоимости, рынка, конкуренции и свободы, приемлемы и для современного мира.

Основным источником экономического развития Смит считал стремление людей «улучшить свою судьбу», которое «сопровождает их с колыбели и не покидает до самой могилы». Этому, согласно Смиту, естественному стремлению удовлетворяют частная собственность, свободный рынок и многочисленные способы получения прибыли. Смит подчеркивает необходимость общественного разделения труда, которое в значительной степени объясняется, по его мнению, наличием наследственных особенностей людей (правда, он признает, что просвещение способствует уменьшению возникшего таким образом неравенства). Смит противник вмешательства государства в экономику, но правительство, по его мнению, должно устанавливать правила и законы, основанные на принципе справедливости. Но данные соображения в наши дни упоминаются реже, ибо неоконсерваторы считают, что «общество благоденствия» проявило к ним чрезмерное внимание.

Современные западные консервативно настроенные экономисты, политологи любят цитировать и другую работу А. Смита — «Теория нравственных чувств…» (1759), в которой апологетика капитализма сочетается со специфическим деизмом и пуританскими представлениями о морали. Таким образом, этическая целевая установка буржуазной системы ценностей оказывается тесно связанной у Смита с буржуазной политэкономией.

Дело доходит до того, что, например, консервативно настроенный американский политэконом М. Фридмен считает, будто японцы обязаны своими достижениями в экономической области тому, что приняли «рыночную» политику Смита. Конечно, речь идет не только о Смите, но и о Рикардо, Сисмонди и других представителях классической буржуазной политэкономии.

Шумиха вокруг Адама Смита и классической политэкономии станет понятнее, если рассматривать ее в свете кризиса, охватившего современный капиталистический мир. В 1968 г. при содействии римской Академии деи Линчеи был создан центр, состоящий из 70 ученых, который впоследствии стал известен как Римский клуб. Центр поручил Массачусетскому технологическому институту проанализировать перспективы развития человечества. В докладе «Пределы роста» (1972), подготовленном Д. Медоусом (США) и тридцатью другими авторами, были теоретически осмыслены явственно проступившие признаки надвигающегося кризиса. Но особенно сильный резонанс эта работа получила в связи с разразившимся в 1973 г. так называемым нефтяным кризисом.

Авторы доклада пришли к выводу, что если показатели экономического и демографического роста не изменятся, то к началу XXI века мир постигнет катастрофа. Население земного шара достигнет 7 миллиардов человек, тогда как в 1950 г. оно насчитывало лишь 3 миллиарда. В то же время годовой коэффициент развития мирового хозяйства не сможет идти в ногу с ростом населения. Ограниченность производства продуктов питания, оскудение источников сырья (особенно энергетических ресурсов), усиливающееся загрязнение окружающей среды — вот «пределы роста». Избежать подобного рода конфликтов, по мнению авторов Доклада, можно благодаря регулированию рождаемости, ограничению потребления сырья, энергии, защите окружающей среды. В этой связи ими была предложена «модель мира», в которой в первую очередь приняты во внимание возможности развития техники и весьма мало — общественные возможности.

Первый доклад Римскому клубу «Пределы роста» породил множество дискуссий. В последующих докладах были предприняты попытки найти ответы на затронутые в нем проблемы и нарисована более оптимистическая картина развития человечества. Однако так называемый нефтяной кризис, после которого в развитых капиталистических странах возросли безработица и инфляция, подкрепил в определенных кругах ностальгию по «добрым старым временам».

В области философии неоконсерватизм противостоит не только Марксу и марксизму, но и Гегелю и вообще всему рационалистическому наследию. После второй мировой войны авторы концепций «индустриального общества», «общества благоденствия» обращались к позитивистской философии в поисках обоснования своих надежд, связываемых с развитием техники. С помощью позитивизма они стремились опровергнуть теории классовой борьбы и вытеснить «идеологии», вредные для капиталистического общества. В 50 — начале 60-х годов было модно говорить о «конце идеологии», как об этом свидетельствуют работы Р. Арона во Франции и Д. Белла в США.

В эти годы большая часть интеллигенции, особенно гуманитарной, интересовалась марксизмом. Достаточно отметить попытку Ж. П. Сартра в «Критике диалектического разума» (1960) привести в согласие с марксизмом экзистенциалистски трактуемую феноменологию и психологию.

Однако кризисные явления 60-х годов подтвердили, что ни гуссерлианская феноменология, ни неопозитивизм или структурализм не могут вытеснить «идеологию». Наоборот, стало очевидным, что сознание играет большую роль в разрешении противоречий современного капиталистического общества. Из опыта парижских событий 1968 г. и движения «новых левых» представители господствующего класса — технократы, либералы и консерваторы — сделали вывод о необходимости создания идеологии, которая обновила бы и прежние религии, и иррационалистическую философию, согласовывалась с определенными положениями «новых левых», но при этом была бы направлена против марксизма. В результате оживился интерес к немецкой философии жизни от Ницше до Хайдеггера.

Венгерский философ Д. Лукач в книге «Разрушение разума» (1954) развивает мысль о том, что философия жизни стала господствующей идеологией империалистической Германии. Ее представителями были Дильтей, Зиммель, Шпенглер, Шелер, экзистенциалистские философы Хайдеггер, Ясперс и такие профашистские и фашистские философы, как Клагес, Юнгер, Розенберг. Философия жизни — идеалистическая философия, она устанавливает гносеологическую зависимость бытия от сознания, в центре ее внимания стоит субъект. Согласно воззрениям ее представителей, жизнь наделяется некой опосредствующей ролью между объектом и субъектом: жизнь претворяется в переживания, переживания же объективируются в жизнь. Такого рода построение выдается за преодоление дуализма, разрыва между миром и человеком. Аналогичную роль играет в философии жизни и миф, который уже у Ницше вторгается в процесс создания философских понятий: мифически истолкованная предметность воплощается в субъекте и тем самым порождает определенный вид объективности.

Каждое оживление иррационалистических тенденций в западной философии пробуждает интерес к философии Ницше. В упомянутой книге Лукач характеризует его как основоположника иррационализма эпохи империализма, но при этом Ницше выступает как представитель интеллигенции, которая бунтует против капитализма, но не порывает с ним, а, напротив, заключает с ним множество компромиссов. «Социальный заказ», который выполняет философия Ницше, пишет Лукач, — это «спасение», «искупление» такого типа буржуазной интеллигенции. Ницше показывает ей путь, который не требует разрыва с буржуазией, более того, снимает напряженность в отношениях с нею. На этом пути у человека складывается приятное нравственное ощущение, что он бунтует, а кроме того, противопоставляет «поверхностной», «внешней» социальной революции более основательную «космически-биологическую» революцию. Надо сказать, что ницшеанский бунт оказал влияние не только на правых, но и на либеральных буржуазных мыслителей. Он действительно давал и тем и Другим удобное мироощущение, если приверженцы Ницше не шли дальше него. Однако в наши дни философия Ницше воздействует не столько идеей бунтарства, сколько своим отрицанием социальной революции и инспирированием разного рода космическо-биологизаторского мифотворчества.

Неоконсерватизм и «новые правые» используют не только иррационализм и мифотворчество Ницше, но и его суждение об элите (разумеется, отмежевываясь от фашистской интерпретации «сверхчеловека»). Немецкий философ считал неравенство естественной необходимостью. «Сверхчеловеку» дозволено то, что так называемому «стадному» человеку не дозволено. Последователи Ницше в конце XX века не могут принять полностью эти аристократические взгляды. Но они тоже проводят различие между толпой и элитой и говорят о том, что для спасения человечества необходимо существование некоего харизматического руководящего слоя.

С новой силой ощущается влияние экзистенциализма, но уже не сартровского типа с его социальной направленностью, приверженностью к прогрессу, а представленного философией М. Хайдеггера. В своей книге «Бытие и время» (1927) Хайдеггер дал, по словам Лукача, достаточно жизненное описание мироощущения, которое империалистический капитализм вызвал после первой мировой войны у тех, кто не мог и не хотел выйти за рамки переживаний своего собственного бытия, заниматься выявлением общественно-исторических причин, вызывающих такое мироощущение. Хайдеггеровское «описание» подобного мироощущения стало вновь приобретать актуальность, несмотря на то что условия, в которых протекает современный кризис, отличаются от тех, что сложились после первой мировой войны.

В «Бытии и времени» Хайдеггер выдвинул на первый план индивидуальное бытие (после 1945 г. иррационалистический характер его философии еще более усилился). Согласно его воззрениям, человеку, желающему осуществить свое бытие, надо стремиться «стать подлинным», внимать «зову совести», пребывать в так называемой «открытости». «Открытость» же заставляет осознать, что бытие греховно, и ставит перед человеком задачу готовиться к смерти. Этот стоический вывод, так часто встречающийся у моралистов прошлого, приобретает у Хайдеггера особое звучание, усиливая ощущение кризисной ситуации. Смерть придает достоинство смертному человеку. Умирать — значит быть способным к смерти как смерти. Умирает лишь человек, зверь заканчивает свое существование. Готовность к смерти напоминает человеку о боге, его существовании.

Некоторые западные интерпретаторы называют идеалистическую философию позднего Хайдеггера «философией свободы», ссылаясь на такие его высказывания, согласно которым основой всякого рода понимания является свобода: «свобода—основа основ». Но свобода, о которой идет речь, имеет субъективный характер, а ее проявления мистифицируются. Хайдеггер — противник активного изменения мира, а после 1945 г. он резко выступал против технизации современного мира. Он пришел к выводу, что надо преодолеть технику и порожденные ею формы социального отчуждения. Здесь философия Хайдеггера не очень оригинальна, но своим крайним субъективизмом и иррационализмом она оказала и оказывает заметное влияние на западную интеллигенцию. Воздействует она и благодаря своему стилю, в котором слиты черты поэтического и теоретического мышления.

Современные теоретики неоконсерватизма часто упоминают и имя немецкого философа М. Шелера (1874— 1928). Шелер использовал феноменологию Э. Гуссерля для «научного» обоснования иррационалистической философии, прежде всего с нравственной точки зрения. В 1919 г. вышла его книга «О разрушении ценностей». В ней Шелер выступил за создание новой метафизики, которая обосновала бы новую иерархию ценностей, на вершине которой находится «святой». Ценностью Шелер называет непосредственный смысл цели, который у него не отождествляется с долженствованием. Ценность независима от времени, вечна и неизменна. Индивид связан с обществом, но Шелер признает лишь два общественных института: церковь, которая воплощает святость, и нацию, в которой воплощаются культурные ценности. Гарантию такой системы ценностей он вначале искал в боге, но в конце жизни богом у него становится человек, а основным средством претворения ценностей — любовь, сострадание к ближнему.

Интерес к Шелеру свидетельствует, в частности, и о том, что история философии привлекает пристальное внимание западной интеллигенции. Поэтому не удивительно, что в литературе неоконсервативного толка мы вновь и вновь встречаемся с именем О. Шпенглера. Автор «Заката Европы» (1918—1922) отвергал идею исторического прогресса. Согласно Шпенглеру, история есть последовательная смена исторически независимых друг от друга, неповторимых культур. Эти культуры представляют собой организмы, возникающие, расцветающие и отмирающие. Задача философии истории — познать морфологическую структуру таких культур, наделенных особой «душой». Шпенглер вывел, что приблизительно раз в тысячу лет происходит смена больших культур, прежние погибают, новые рождаются.

Но прежде всего немецкого философа занимает культура XX века, которая, по его мнению, находится на пороге своей гибели. Что свидетельствует о ее упадке? Шпенглер различает культуру и цивилизацию; стадия цивилизации является признаком упадка (декаданса). «Каждая культура имеет собственную цивилизацию… — пишет он, — цивилизация — неизбежная судьба культуры… Цивилизация — крайнее и наиболее искусственное состояние, которое может вынести человек. Как только какая-нибудь культура создает собственную цивилизацию, она достигает состояния декаданса».

Единственным средством, способным придать новые силы находящейся в упадке западной культуре, Шпенглер считает «прусский социализм», основы которого заложены при Фридрихе Вильгельме I. Этот «социализм» Шпенглер предлагает возродить в XX веке. Аристократическому, иерархическому, бюрократическому «прусскому социализму» Шпенглер стремится придать вид научности. Его циклический взгляд на историю имел и имеет немало сторонников (например, английский историк и социолог А. Тойнби), особенно в кризисные времена. Поэтому не вызывает удивления возрождение интереса к Шпенглеру на Западе, скажем, его «открытие» во Франции, где его почти не знали в период между двумя мировыми войнами.

Неоконсервативная идеология часто отрицает свою причастность к иррационалистической философии и охотно обращается к работам философов неопозитивистского Венского кружка, прежде всего для того, чтобы найти в них суждения об относительности человеческого познания, тщетности поисков закономерностей в истории, иллюзорности идеи прогресса. К числу философов Венского кружка непосредственно относятся Р. Карнап, О. Нейрат, Ф. Франк, Г. Фейг, А. Мейер, Э. Нагель, Ч. Моррис. В известной мере к ним принадлежит и К. Поппер. Наибольшее влияние на неоконсерваторов оказала прежде всего философия истории Поппера. Как и другие представители Венского кружка, он связывает критерий научности с возможностью эмпирического контроля, принимает принцип верификации, предполагающий сравнение высказывания с тем фактом, к которому оно относится, чтобы таким путем выявить его истинность или ложность. Такое уважение к фактам весьма привлекательно, однако область применения данного принципа заведомо ограниченна.

Самая популярная книга Поппера называется «Открытое общество и его враги». Она вышла в свет непосредственно после второй мировой войны. Поппер анализирует в ней особенности исторического познания и исторического процесса, трактует проблемы социологии, политики, критикует Маркса за якобы «профетический», пророческий характер его учения. Суть его рассуждений сводится к тому, что универсальных исторических законов не существует. Те, кого интересуют «законы», должны заниматься не историей, а какой-то другой «генерализирующей» наукой, например социологией. Историк может лишь описывать события и находить их непосредственные причины.

Надо перестать искать в истории смысл. Вместе с тем Поппер признает, что истории можно придать смысл. Это и призвано делать, согласно его концепции, так называемое «открытое общество», выступающее в интересах разума, справедливости, свободы, равенства, осуществляющее контроль за международными конфликтами и, разумеется, тождественное по существу буржуазной демократии. Поппер следующим образом формулирует свою позицию: «Вместо того чтобы позировать в качестве пророка, давайте станем кузнецами собственной судьбы. Давайте научимся делать свое дело так хорошо, как только возможно, и будем признавать свои заблуждения. Давайте откажемся от мысли, что история власти может служить нам судьей, давайте не будем ломать голову над тем, оправдывает нас история или нет. Тогда, возможно, мы достигнем того, что станем контролировать власть. Таким способом мы можем со своей стороны оправдать историю. Она очень даже нуждается в оправдании»^[1].

Выпады Поппера направлены против принципа историзма, который он отождествляет с утопизмом. Он считает, что поиск взаимосвязей в истории, по существу, служит подкреплением мессианских взглядов. Так он оценивает и исторический материализм. На амстердамском конгрессе историков в 1948 г. в своей речи, тезисы которой Поппер более подробно развил в книге «Нищета историцизма», он так сформулировал свое понимание задач истории и общественных наук вообще: выявлять непредполагаемые общественные последствия намеренных действий людей. По мнению Поппера, именно этим путем можно приблизиться к тому, что он называет экспериментальными общественными науками, и понять их задачи. Общественные науки, считает он, должны отказаться от пророчеств и заняться поисками ответов на вопрос, что надо и что не надо делать в области политики.

Поппер не довольствуется тем, что, как исследователь, отказывается от познания закономерностей общественного развития. Как политик, он открыто выступает против социальных революций. В названном докладе он говорит о том, что согласен с некоторыми «гуманитарными» целями марксизма, но добавляет: «Я убежден в том, что этих целей нельзя достичь посредством революции. Более того, я убежден, что революционные средства только ухудшают состояние дел, увеличивают ненужные страдания, приводят ко все большему применению насилия и разрушают свободу». Поппер выступает за такую общественную систему, которая обходится без революции, и называет ее демократией. После этого не удивительно, что неоконсерваторы рассматривают Поппера как одного из своих сторонников.

Среди западных социологов большим влиянием пользуется М. Вебер (1864—1920), отдавший дань и философии духа, и позитивизму. Вебер выдвинул понятие так называемых «идеальных типов», которые не отражают действительность, а являются субъективным методологическим средством для систематизации и понимания отдельных явлений. С помощью этих искусственно сконструированных «идеальных типов» исследователь может сравнить свою точку зрения с действительностью. Тем самым Вебер тоже пытается обойтись без признания существования объективных закономерностей исторического развития. Для него существуют лишь отдельные события, которые можно понять, учитывая личный смысл и личную мотивацию действующих индивидов.

В многоплановой концепции Вебера современная буржуазная мысль особенно выделяет в противовес марксизму значение культурных и вообще духовных факторов. В данной связи часто приводятся высказывания из работы Вебера «Протестантская этика и дух капитализма», в частности такое: «Одной из конститутивных творческих частей современного капиталистического духа, и не только его, но и всей современной культуры, является рациональное видение жизни, основанное на идее призвания, порожденной христианским аскетизмом»^[2]. Это высказывание цитируют для доказательства примата сознания в общественном развитии и в подтверждение того, что новую систему ценностей общества можно создать идейными же средствами.

Воздействие работ Вебера объясняется не только указанными положениями его концепции, но и проведенным им различением между господством и властью. Власть, по Веберу, в рамках определенных общественных связей способна претворять свою волю при любых обстоятельствах, независимо от того, что лежит в ее основе. Господство же связано с готовностью людей повиноваться тем или иным содержательным приказам. Господство ищет своей легитимизации, законного подтверждения. Возможно различного типа господство: рациональное, традиционное и харизматическое. Рациональное господство Вебер отождествляет с бюрократией, и ныне это веберовское представление о бюрократическом господстве распространяется неоконсервативными идеологами на все современное общество — и на капиталистическое, и на социалистическое. Неоконсерватизм предпочитает традиционный и харизматический типы господства, для которых характерна сильная централизованная власть.

В ФРГ, да и за ее пределами, большим влиянием пользуется «профашистская социология». Одним из ее основных представителей являлся Г. Фрайер, который в 20-е годы, анализируя соотношение «духа» и «власти», пришел к выводу, что то и другое связывает вместе «общность» (Gemeinschaft), формами которой являются мифы, культы и язык. По Фрайеру, в период капитализма «общности» распадаются, появляются классы и возникает классовая борьба, теоретическим выражением которой является исторический материализм. Подобному «декадентству» он противопоставляет революцию «правого толка» (его книга, вышедшая в 1931 г., носит название «Революция справа»), в ходе которой возникает новое государство, восстанавливающее в своих правах «общность».

Сходные взгляды на государство высказывал и такой философ права, как К. Шмитт. В своих работах, написанных в 30-е годы, он выступал против либерализма. Оперируя такими категориями, как «друг —враг», он провозглашал тезис о необходимости сильного государства и его «вождя», дойдя до того, что Гитлер предстал у него как защитник «добра». После второй мировой войны «профашистскую социологию» постарались обелить, и это удалось, так как ее сторонники очень быстро сориентировались в аденауэровской ФРГ. Свои размышления об «общности» и государстве неоконсерваторы часто подкрепляют положениями «профашистской социологии».

И для прежнего иррационализма было характерно, что в поисках обоснования он обращался к биологии. Новые открытия в биологии наших дней способствовали возрождению этой тенденции. В прошедшие десятилетия генетики много занимались проблемой влияния генетических и социальных факторов на интеллектуальное развитие человека. Признавая большую роль наследственных факторов, большинство исследователей констатирует, что все-таки в конечном итоге именно общественная среда определяет, какие из наследственных способностей находят свое проявление, а какие нет. Следовательно, границы возможностей индивида обусловлены генетическими факторами, но как будет складываться развитие того или иного индивида, решается воспитанием и средой. Однако в этой, казалось бы, уравновешенной системе представлений, учитывающей и те и другие факторы, проглядывают внушающие беспокойство тенденции.

Так, американский биолог А. Р. Йенсен, занимающийся проблемой взаимосвязи наследственности и образования, пишет в одной из своих статей, опубликованных в сборнике «Генетика и образование» (Лондон, 1972), что, даже если учитывать различные внешние обстоятельства, люди с признаками умственной отсталости среди негритянского населения США встречаются в шесть — восемь раз чаще, чем среди других его слоев. 20—30 процентов негритянских детей в крупных городах страдают серьезной психической ущербностью, и это превращается в проблему для всей страны, потому что именно негритянское население растет особенно быстрыми темпами.

Йенсен исследует уровень интеллектуального развития представителей не только различных рас, но и различных общественных классов, групп, профессий. Он констатирует, что среди низших слоев общества чаще встречаются люди с признаками умственной отсталости, а среди одной и той же категории населения она встречается чаще у негритянских детей, чем у белых. Йенсен приходит к выводу, что образование способствует развитию умственных способностей, но следует учитывать не только данный, но и другие факторы, способствующие гармоничному развитию личности. Однако при всех оговорках нельзя скрыть того факта, что, по Йенсену, расово наследуемый низкий уровень интеллектуальности является в конечном счете определяющим с точки зрения социального п культурного развития.

И другие отрасли биологии тоже используются для обоснования идеи неравенства. Американец Э. О. Уилсон в 1975 г. издал работу «Социобиология: новый синтез». Хотя книга в основном посвящена поведению насекомых, но на основе проведенных исследований автор делает определенные выводы относительно всего мира живых существ, в частности поведения человека.

Согласно Уилсону, социобиология занимается изучением биологической основы всякого общественного поведения. Метод, который он использует, — двойственный. С одной стороны, на основе эволюционной теории оп выявляет механизмы поведения живых существ, начиная от простейших видов животных и до человека: какие механизмы поведения складываются по отношению к группе, потомству, роль агрессивности, сексуальности ц т. д. Уилсон не отрицает воздействия окружающей среды, но объясняет особенности различного рода поведения прежде всего наследственностью, причем это касается не только поведения животных, но и человека. Он вводит такие понятия, как «замкнутость» и «неизменность» поведения. Это вторая сторона его метода, которая встречает резкие возражения других ученых. Так, биолог Р. Левонтин считает социобиологию биологическим редукционизмом, поскольку она берется объяснять сложные явления с помощью одного фактора и механически применяет дарвиновскую теорию эволюции.

Социобиология пытается опереться в своих целях и па этологию, наиболее крупный представитель которой австрийский ученый К. Лоренц в 1973 г. был удостоен Нобелевской премии. Этология изучает поведение животных и стремится выявить соответствующие физиологические, биохимические, генетические процессы, связанные с ним. Большой заслугой Лоренца является дальнейшая разработка понятия инстинкта, выявление различных типов инстинктов. Рефлекс представляет собой ответную реакцию на внешнее раздражение, и он может быть вызван лишь адекватным ему раздражителем. Инстинктивное действие является стереотипным движением, соответствующим наследственной схеме. Оно может происходить как спорадически, так и постоянно, а при соответствующем внутреннем состоянии может совершаться и без внешних раздражителей. Анализируя формирование поведения, Лоренц различает унаследованные и приобретенные его элементы, исследует иерархию этих элементов. Этологи уделяют большое внимание наблюдениям за поведением различных видов животных с точки зрения его приобретенных и унаследованных элементов. Они придают большое значение выявлению того механизма, благодаря которому активизируются отдельные унаследованные схемы движения.

Вопрос состоит в следующем: в какой мере положения так называемой натуралистической этологии применимы к поведению человека. По Лоренцу, человек — часть животного мира и наиболее глубинные слои его психики, определяющие его поведение, сложились биологически; они влияют на его действия и на стадии культурной эволюции человека. И хотя он считает, что закономерности поведения животных можно перенести на человека лишь с оговорками (Лоренц говорит, что он просто зоолог, ученик Чарлза Дарвина), в некоторых работах он делает достаточно определенные обобщения.

Особенно показательна в этом отношении его работа «Восприятие формы как источник научного познания», вышедшая в свет в 1959 г., на которую охотно ссылались и «новые левые». Мысль Лоренца здесь сводится к тому, что аналитическое мышление и мышление, ориентирующееся на формы, должны взаимно дополнять друг друга. Формы мышления являются формами социальными. Семья, народ, нация, а в перспективе общность народов как условия, в которых протекает деятельность и поведение человека, должны изучаться на основе достижений этологии. В своей работе «Привычки, церемонии, колдовство» Лоренц проводит мысль о том, что ритуалы выполняют тройную функцию: коммуникации, контроля за агрессивностью и формирования связей между индивидами, относящимися к одному роду. Ритуалы становятся автономными регуляторами поведения и приобретают большую самостоятельность. Данное положение австрийский этолог применяет к формам поведения различных групп людей и в этой связи подчеркивает большое значение традиций, сформировавшихся привычек, ритуалов. —

Лоренц затрагивает и проблемы истории. В своих философских по характеру работах по истории человечества он приходит к выводу, что общественное поведение определяется не только разумом и культурными традициями, но и закономерностями, определяющими поведение всех живых существ. Человек унаследовал от животных предков не только такие вредные инстинкты, как агрессивность, но и определенные правила общежития. Лоренц считает, что «естественные наклонности человека вовсе не такие уж и плохие. Человек с юности не плох, он лишь недостаточно хорош по отношению к требованиям, выдвигаемым современной общественной жизнью»^[3]. Современное общественное бытие лишает человека возможности свободно следовать своим, хорошим и плохим инстинктам, что вызывает определенные психические последствия. Но Лоренц не исключает, что природные инстинкты могут действовать и во вред человеку. Человек — двуликий Янус. Он способен служить высоким идеалам, но это осуществляется на основе «биологической структуры поведения», а ее животная природа таит в себе опасность, что человек может причинять зло своим собратьям. Ессе homo («таков человек»), говорит Лоренц, и отсюда можно сделать вывод, что человек крепко привязан к своей животной природе и в делах общественной жизни необходимо принимать во внимание его унаследованные природные особенности.

Биологизаторский подход лежит в основе и философской антропологии А. Гелена. Его основное сочинение появилось в 1944 г. под названием «Человек. Его природа и его положение в мире», и тогда его взгляды во многом соответствовали фашистской интерпретации философии жизни. После второй мировой войны Гелен вместе со своим учителем Г. Фрайером принял участие в разработке проблем «индустриального общества». В книге «Душа в эпоху техники» (1957 г.) он сосредоточил внимание на идейно-ценностной проблематике «индустриального общества». Опираясь на философию М. Шелера, этологию Я. фон Икскюля и А. Портмана, зоологические исследования Л. Болька, он стремился создать философскую антропологию, которая послужила бы основой для современных представлений о человеке.

По Гелену, особенностью человека как биологического вида является его незащищенность и беспомощность. Стремление к преодолению этих недостатков и лежит в основе истории человечества, оно делает человека активным существом. Гелен следующим образом формулирует свое антропологическое кредо: «Человек — деятельное существо. Но в более глубоком смысле он «еще не получил своего определения», то есть для себя самого он еще выступает как задача. Человек, можно так сказать, есть существо, имеющее свою точку зрения. Акт проявления своего отношения к внешнему миру мы называем действием. И поскольку человек для самого себя является задачей, то и по отношению к себе он высказывает свою точку зрения’ и «делает себя чем-то».

Это рассуждение делает понятным, почему антропология Гелена столь притягательна для последователей философии жизни, хотя аргументация Гелена представляет интерес лишь до тех пор, пока речь идет о связи человека с: миром животных. Но как только встает вопрос о происхождении человека, он говорит о «двусмысленности» этого вопроса. Данное обстоятельство вызывает в его философии конфликт между биологией и метафизикой.

Природу человека Гелен трактует метафизически, поскольку он не находит достаточных объяснений на этот счет ни в животном мире, ни в истории. В конечном счете он делает предположение о существовании в далеком прошлом нашего биологического предка, некоего древнего существа, которое, став человеком, потеряло свою так называемую «органическую специфичность» и вследствие этого оказалось вынужденным создавать условия для своего бытия искусственными средствами, то есть действовать в интересах поддержания собственного существования (данное положение восходит к Гердеру). Гелен односторонне выпячивает духовные потребности человека, более того, противопоставляет их его материальным потребностям.

Гелен предпринял попытку структурного исследования человека, особенно- формирования деятельности и языка, однако без обращения к понятиям труда и социальной жизни. Деятельность человека у Гелена прежде всего отнесена к нему самому, а не к внешнему миру, в результате он заведомо ограниченно трактует общественную сущность человека, игнорирует историю. И с этой шаткой позиции он критикует марксизм, считая его смесью философии истории и теории науки, утопией с точки зрения развития личности и ликвидации социального отчуждения.

Таковы некоторые идейные источники неоконсерваторов и «новых правых». Стремясь прежде всего создать так называемую политическую философию, они используют для этой цели ряд концепций современной буржуазной философии, общественных наук и биологии. Все эти разнородные элементы соединяются и используются против марксизма и буржуазного либерализма.

1. Popper К. R. The Open Society and its Enemies. L., 1947, p. 266—267. ↑
2. Weber М. Die protestantische Ethik und der Geist des Kapitalismus. Tübingen, 1934, S. 202. ↑
3. Lorenz К. Der sogenannte Böse: Zur Naturgeschichte der Agression. München, 1974, S. 234. ↑