«Новые левые» как политическое движение наиболее полно проявили себя в 60-е годы во Франции. События мая — июня 1968 г. создали впечатление, что молодая интеллигенция, составлявшая основу этого движения, способна революционизировать все общество. Ответственность за то, что такие ожидания не оправдались, «новые левые» возложили прежде всего на Французскую коммунистическую партию, которую они обвиняли в «предательстве революции». На самом же деле большая часть рабочего класса была готова бороться за экономические требования и считала правильной позицию компартии, согласно которой объективные условия для революции еще не созрели.

События 1968 г. привлекли внимание к возможности объединения левых сил, и в 1972 г. дело дошло до принятия совместной правительственной программы ФКП и Французской социалистической партии. В результате поляризации общественно-политических сил на президентских выборах 1974 г. правые получили почти столько же голосов, сколько и левые. Однако единство левых сил сохранилось недолго. По мнению коммунистов, их партнеры больше стремились к тому, чтобы склонить на свою сторону определенные слои буржуазии и усилить свое влияние, чем к откровенному сотрудничеству с коммунистами. Это привело к отказу от общей программы.

После 1968 г. часть молодой интеллигенции продолжала искать возможности для политических действий в рядах коммунистической или социалистической партий, придавая большое значение наличию общей программы, которая сделала бы возможной победу социализма парламентским путем. Другие же порвали с компартией, обвинив ее руководство в догматизме.

В своей борьбе с компартией буржуазная пропаганда спекулирует прежде всего на некоторых внутренних противоречиях, испытываемых социалистическими странами, широко используя в этих целях различного рода диссидентов.

Развернувшиеся дискуссии кое-кто постарался использовать для оправдания своего разрыва не только с коммунистами, но и с марксизмом, с самими собой, со своим недавним прошлым. В такой ситуации активизировались и некоторые представители «новых левых». Определенное время после 1968 г. продолжали свою деятельность анархо-троцкистские группы, маоистские организации. Однако влияние их вскоре сократилось до минимума. Многие интегрировались в буржуазное общество, которое готово было быстро забыть об их былых грехах.

О происшедших изменениях свидетельствовало и возникновение так называемой «новой философии», провозвестником которой стал А. Глюксман, профессор философии, бывший некоторое время коммунистом, затем примкнувший к маоистам. Глюксман впервые привлек к себе внимание в 1975 г. книгой «Кухарка и людоед», в которой вслед за Солженицыным взялся «разоблачить» социалистическую действительность. Марксизм, старался внушить читателям Глюксман, с самого начала был ошибочной теорией, ибо он неизбежно ведет к насилию, угнетению. В книге с позиций анархизма утверждается, что социалистическое государство «пожирает» человека.

Еще больший шум вызвала появившаяся в 1977 г. книга Глюксмана «Мыслители-властители» (точный перевод французского названия затруднителен, ибо по-французски «Les maîtres penseurs» имеет несколько издевательский смысл, который можно передать как «главные мудрецы», более того, maître в «новой философии» означает «господин», представитель власти). Основная мысль книги сводится к тому, что все философы, провозглашавшие свободу человека и его право восставать против существующего общественного порядка, виновны, ибо своей идеей свободы они подготовили государство. Виновность их усиливается тем, что все это делалось во имя знания. «Мыслители-властители», пишет Глюксман, во имя знания «сколотили аппарат мышления, необходимый для того, чтобы приступить к великим свершениям XX века. По большому счету. Открыто. Честную искренность Ницше нельзя поставить под сомнение, и она раскрывает суть этих свершений. XX век может понимать Ницше слово в слово, его искренняя мысль может зажечь искру в сердцах богатых. Он поднял жажду власти до уровня сознания, жажду, которая по-мелкому, скрытно стимулирует начальников и лженачальников «дисциплинированного» общества»^[1].

Книгу свою Глюксман заканчивает цитатой из «Бури» Шекспира.

Актерами, сказал я, были духи.

И в воздухе, и в воздухе прозрачном,

Свершив свой труд, растаяли они. —

Вот так, подобно призракам без плоти,

Когда-нибудь растают, словно дым,

И тучами увенчанные горы,

И горделивые дворцы и храмы,

И даже весь — о да, весь шар земной.

И как от этих бестелесных масок.

От них не сохранится и следа.

«Актеры» в данном случае — это такие философы, как Фихте, Гегель, Маркс и уже упоминавшийся Ницше, сравнение мироощущения которого с настроем «Бури» по крайней мере рискованно. Не говоря уже о том, что Просперо, в уста которого вложены эти слова, не останавливается на них и добавляет:

Мы созданы из вещества того же, что наши сны.

И сном окружена вся наша маленькая жизнь,

В этом «сне» духи способствуют победе добра.

Следовательно, пессимистический вывод вообще не соответствует духу шекспировской драмы.

Но вернемся к книге Глюксмана. Исходным пунктом для автора являются «сны» Рабле, его монастырь Телем, в котором человек может делать все, что ему хочется. По мнению Глюксмана, такое представление о свободе порождает нечто ей противоположное: убеждение, что человек может делать лишь то, что хотят другие. Глюксман прежде всего хочет доказать, что все те, кто во имя подобной «свободы» ратовали за изменение действительности, на самом деле подготовили новое варварство. Они создали «тексты», которые увлекали не только революционеров, но и обладающих властью. В этих «текстах» коренятся те политические представления, которые пытались воплотить в жизнь в XX веке. Подобным «текстом» Глюксман считает и марксизм. «Текст» выступает в качестве эквивалента знания, но фактически он утверждает лишь одно — власть, а вместе с ним кабалу.

Когда Глюксман говорит о власти, он имеет в виду господство, а в его рамках — так называемое «рациональное господство», которое, в трактовке М. Вебера и «новых левых», основывается на знании и организационным проявлением которого выступает бюрократия. На отличие просто господства от «рационального господства» стоит обратить внимание, потому что Глюксман и «новые философы» часто говорят о «господине». Они при этом ссылаются на одну из работ М. Фуко, французского философа-структуралиста. В ней речь идет о так называемом «дисциплинированном обществе», которое регулируется законом, и этот закон члены общества воспринимают как принуждение на основе «текстов».

Создателем «текстов» является философия, функции которой в ходе истории значительно изменились. Глюксман ссылается на Гегеля, считавшего, что Сократ философствовал как частное лицо. Позднее же философы стали играть общественную роль. Философ «прямо становился на службу государству». В глазах Гегеля Сократ представлял собой дух, возбуждавший сомнение, но в то же время он учитель Платона, который уже воплощал новую общественную роль философии. По Глюксману, Гегель берет себе именно этого, второго Сократа, несмотря на то что за исходное он принял «вопрошающего» Сократа. Мыслители двух последних столетий, пишет Глюксман, «часто ссылаются на то, что исходным пунктом для них является сомнение, при этом каждый считает свое сомнение более радикальным, чем у других». Иногда отправным пунктом они считают Декарта (Фихте) или Сократа (Гегель и Кьеркегор). Менее интересен вопрос, продолжает Глюксман, «на каком полотне отражается источник сомнения. Суть дела в том, чтобы схватить корень вещей, и чем радикальнее становится сомнение, тем серьезнее знание, к которому оно приводит. Сомнение бывает вначале как отправная точка, от которой мы отталкиваемся. Вперед к серьезной религии, серьезной политике, к беспощадной самокритике»^[2].

После историко-философского экскурса Глюксман переходит к анализу взглядов избранных им четырех философов, к «четырем тузам». Фихте, вещает он, ввел понятие философии как науки революции и вместе с тем, исходя из идей Просвещения, наделил ее воспитательными функциями по отношению к народу. Гегель создал метафизику философии, поставив в ее центр вместо бога историю. Маркс усилил идею фатальности, подчеркивая неизбежность классовой борьбы и революции. Ницше наиболее остро поставил вопрос о «господине» и вместе с тем о власти, тем самым сделав конечный вывод из развития немецкой философии.

В итоге философия предстает как наука революции, однако подверглась сомнению сама необходимость революции. Таким путем, считает Глюксман, философия стала средством манипуляции общественным сознанием. Глюксман пытается доказать, что французская революция, строго говоря, была бессмысленной. Она лишь заменила одну форму господства другой, но все это не затронуло «необозримые» массы людей, которые не являлись ни эксплуататорами, ни эксплуатируемыми.

В 1979 г. была переиздана книга Глюксмана «Трактат о войне», впервые опубликованная в 1967 г. В предисловии к новому изданию Глюксман вновь самым решительным образом отвергает идею революции. В лучшем случае он допускает идею развития, но и тогда акцент делается на непрерывности развития. По мнению Глюксмана, нельзя по-настоящему изменить судьбу человечества, не существует ее «конечного» решения, из этого обстоятельства и надо исходить. Глюксман выступает против того, что и левые, и правые эксплуатируют пессимистические настроения, но в то же время в предисловии к своей книге под названием «Европа 2004» он описывает, как в начале следующего века погибает наш континент. Итак, Глюксман выносит суровый приговор радикальным изменениям, революционной политике. Решение же проблемы он усматривает в выявлении человека как «частного лица» и в стоическом принятии смерти.

Начитанность Глюксмана несомненна. Однако свои знания он выстраивает в цепь самых произвольных рассуждений, которые призваны выразить самоощущение разочаровавшейся интеллигенции. Философские положения вырываются им из их логической и исторической взаимосвязи и самым непосредственным образом используются для сиюминутных политических целей. Основной метод изложения — «тематические прыжки», которые порождают нервозную, отвлеченную, запутанную прозу. Каждая строчка Глюксмана вызывает возражения не только в политическом или философском плане, но и с точки зрения интеллектуальной порядочности.

Такого же метода, но, пожалуй, еще более настойчиво придерживается в области политической публицистики В. А. Леви, издавший в 1974 г. книгу под названием «Варварство с человеческим лицом», в которой он ссылается на так называемую «пражскую весну» и говорит о «социализме с человеческим лицом». Леви тоже профессор философии, редактор книжного издательства Грассе, специалист в области пропаганды. Основная его идея — «до конца продумать роль пессимизма в истории». Леви предлагает не принимать те представления, которые исходят из какого бы то ни было смысла в истории и жизни людей. Главный вопрос — вопрос о «господине», вопрос о власти — не навязывается людям извне. Люди — здесь Леви ссылается на новые данные некоторых психоаналитиков (Лакан и др.) — сами жаждут быть в услужении. Одной из основных целей бессознательного «желания» людей является как раз власть или создание таких отношений, которые приведут к власти. Действительность не существует, ее создает власть. Истории нет. В лучшем случае изменяются формы господства, но не общественные и человеческие отношения. Именно поэтому идея лучшего общества абсурдна, бессмысленно спорить об угнетении и освобождении личности.

Чтобы лучше прочувствовать такого рода прозу, мы приведем более пространный отрывок, в котором обобщено все вышесказанное. «Вот, пожалуй, лозунг для этого окаменевшего поколения: сломайте шею оптимизму и смехотворному рационализму, вооружитесь пессимизмом и одурманивайте себя огорчениями. Такова наша грубая правда, которая вызревала в нас на протяжении длительного времени, которую мы нашептывали в темные дни нашего благодушия: крушение мира, на вершине которого стоит человек, криводушие политики, наивысшее благо недосягаемо. Счастье никогда не станет новой идеей (здесь Леви ссылается на французскую революцию и Сен-Жюста. — Б. К.), за исключением того случая, когда все общества порвут со всем тем, что делало возможным появление такой идеи. Революция не стоит и не может стоять на повестке дня до тех пор, пока история не станет историей, пока должное не станет должным. Человек, даже взбунтовавшийся человек, есть лишь впавший в ошибку бог, его неудавшееся подобие. Поэтому в конце концов надо сказать правду весталкам, апостолам того, что «все идет хорошо», и исторического «хэппи энда». Там, где они есть, их надо выявить не в туманных понятиях, а в самом материализованном их проявлении. Надо довести до конца это отцеубийство, сделать последний шаг к тому, чтобы оградить нас от самого большого святотатства, и это задача такого рода, к которой надо быстро подготовиться: дойти до конца по пути, начатому тридцать лет назад критикой сталинизма, продолженному в 1968 г. забвением ленинизма и закончившемуся в последнее время разрывом с марксизмом. Другими словами, надо критиковать само имя социализма в той форме, в которой оно завещано нам традициями»^[3].

В приведенном обобщении, которое напоминает и стиль Ницше, и патетическую публицистику «новых левых», Леви призывает ни больше ни меньше как на основе перечисленных, но недоказанных соображений усомниться не только в идее социализма или революции, но и в возможности и смысле любого усилия человека что-либо изменить в мире.

Леви ведет огонь прежде всего по социализму потому, что социализм основывается на действительности, истории, развитии, исходит из существования пролетариата, о котором автор говорит в духе «новых левых». То, что капитализм сохранится, для Леви несомненно, ибо он считает его естественной формой существования человека, вопреки тому, что, по его же словам, капитализм представляет собой определенную разновидность проявления варварства. Впрочем, согласно его точке зрения, социализм — это лишь неудавшийся капитализм. Особенно мрачен его пессимизм по отношению к будущему, ведь, по его мнению, в Западной Европе возникнет такое «варварство», которое объявит себя «социализмом», но воспримет все «крайности» «индустриального общества». Появится такая «политическая сирена, тело которой будет капитал, а голова — марксистская». Что же делать в таком случае? Выбрать себе, вещает Леви, некую провизорную мораль для интеллигенции. Пусть интеллигенция выступит по отношению к грядущему варварству как художник, как моралист и как метафизик.

В 1979 г. в Париже была издана книга Леви «Завещание бога», в которой он стремился доказать, что тоталитаризм возник в результате того, что был принесен в жертву монотеизм. Тоталитаризм Леви находит в любой языческой религии, в том числе и в греческой мифологии, поэтому он считает, что надо вернуться не к язычеству, как призывают «новые правые», а к иудео-христианской вере. В послесловии к книге он вновь повторяет, что в будущем интеллигенция призвана стать «метафизиком, художником и моралистом». Надо вновь возвысить бога в духе иудео-христианских мифов. Бог — это «незаменимый форум» и «нужное представление».

Книга Леви «Французская идеология» (1981) вызвала шквал негодования, ибо он утверждал в ней, что во Франции и левые, и правые в равной мере способствовали возникновению фашистской идеологии. По мнению Леви, к ее источникам относятся и националистический неокатолицизм Ш. Пеги, и персонализм Э. Мунье. В конечном счете Леви бросает всей современной французской духовной жизни обвинение в национал-социализме и прежде всего в антисемитизме. Книга встретила всеобщее неприятие, она оказалась подходящей для выявления противоречий между «новыми правыми» и «новой философией»^[4]. Леви обвинил и «новых правых» в антисемитизме, аргументируя это имевшими место инцидентами.

Идея возврата к религии встречается не только у Леви, но и у других авторов, причисляемых к «новым философам». В 1976 г. вышла книга Г. Лярдро и К. Жамбе «Ангел». Опираясь на воззрения некоторых современных представителей психоанализа, ее авторы приходят к тем же выводам в области философии истории, что и Глюксман. Авторы книги полагают, что действительность не существует, это, так сказать, лишь дискуссия, разговоры о чем-либо. История тоже не существует, ибо она предполагала бы наличие действительности. Основной фигурой истории Лярдро и Жамбе считают «господина», власть, в противовес которой появляется «бунтарь», внимающий «ангелу». Двумя основными орудиями «господина» служат «желание», трактуемое в духе нового психоанализа, и «язык». «Бунтарь» же совершает культурную революцию. «Бунтарь, — пишет Жамбе, — один противопоставляет эту жизнь, которую он так любит, политическому декадентству, ужасающей монотонности неравенства и несправедливости»^[5]. В конечном счете «бунтарь» являет собой некий новый аскетизм, а «ангел» олицетворяет великое «религиозное отрицание».

Авторы первой книги, направленной против «новой философии», Ф. Обрар и К. Делькур, которые еще не могли знать работ Глюксмана и Леви, проанализировав «Ангела», ставят вопрос: как можно было от маоизма прийти к религии? И отвечают: «Это праздный для маоистов вопрос, ибо они всегда были религиозными людьми. «Христианские леваки» свое отношение к маоизму выражали в форме веры… Они открывают свои красные книжечки как катехизис, чтобы найти в них бальзам ангельской простоты. Это возврат к пустыне разума, в которой встречаются «христианские аскеты» и «маоистские аскеты», святые и герои, которые ведут по пути, по королевскому пути бессмертия души и спасения… «Новая философия», надев па себя бунтарские крылья, присоединяет свой голос к хору ангелов»^[6].

«Новая философия» начала свой путь как явление моды, однако ее отрицание прогресса, антинаучная направленность, иррационализм и, конечно, антимарксизм и антикоммунизм оказывают и более широкое воздействие.

Что же касается французских «новых правых», то они сформировались в 70-е годы, их организационной формой выступает так называемая «Группа исследования и изучения европейской цивилизации». По начальным буквам французского названия она звучит как GRECE («ГРЭС»), Греция, что должно задавать некий исторический фон определенной ориентации. Группа издает на французском и итальянском языке журнал «Элеман» («Элементы европейской цивилизации»), поставляющий идеологическую пищу для объединений и клубов единомышленников в различных «округах», за которыми сохраняются прежние фашистские названия. Согласно западной печати, число членов группы «ГРЭС» достигает 500 человек и значительную часть их составляет интеллигенция. Среди основателей группы довольно много ученых-естественников, писатели Ж. Ануй, Ж. Жано и М. Жуано, такие политики, как бывший голлистский министр М. Понятовский, сын Жискара д’Эстена и др.

Свои взгляды эта группа распространяет среди миллионов читателей через журнал «Фигаро-магазин», главным редактором которого является Л. Повель, один из представителей «новых правых», как и печатающийся на страницах журнала А. де Бенуа. (Издателем же является Ж. Эрсан, бывший во времена второй мировой войны коллаборационистом.) А. де Бенуа издает и журнал «Эколь нувель», который имеет патронирующую международную редакцию, среди членов ее мы встречаем имена немецкого археолога Ф. Альтхайма, французского писателя Ж. Ко, английского ботаника К. Д. Дарлингтона, французского нейропсихолога П. Дебре-Ритцена, историка религии М. Элиаде, французского историка искусства Р. Хига, английского писателя А. Кёстлера, австрийского этолога К. Лоренца, А. Молера (бывшего секретаря Э. Юнгера), французского историка религии Л. Ружье, а также других специалистов по классической филологии, германистов, политологов.

Философскими вопросами занимается прежде всего журнал «Эколь нувель». На его страницах можно прочитать (летний номер за 1979 г.), что следует вернуться к номинализму, который отражает неравенство, существующее в мире, ибо номинализм и в вещах, и в людях прежде всего подчеркивает различие. А. Молер утверждает, что номинализм возвращает человеку его достоинство, а А. де Бенуа, исходя из идеи неравенства, ищет пути «возрождения человека в этосе чести». Разумеется, оба они нападают на марксизм, заявляя, что они выступают против всякого «универсализма». Свои взгляды они подкрепляют ссылками на О. Шпенглера и итальянского историка религии Ю. Эволу, умершего в 1974 г. Они ссылаются и на этнопсихические и этологические исследования. Из числа их предшественников не мог выпасть и Э. Юнгер с его «синтезом» действующего и мыслящего человека, «германца нашего столетия». Они нахваливают его писания с их воспеванием воинских доблестей.

Для обоснования апелляции к мифологическому сознанию цитируют прежде всего исследования в области истории религии Ж. Дюмезиля, а в серии «Мыслители-властители», редактируемой А. Бенуа, вышел посвященный данному вопросу сборник под редакцией профессора из Нанси Ж. К. Ривьера, которого также относят к числу «новых правых». Дюмезиль занимается сравнительной историей религий, стремясь выявить в структуре религий общие для них черты, чтобы затем воздействовать на идеологию, которая основывается на глобальных представлениях о всемирной истории и тех силах, которые на нее влияют.

Идеология, по его мнению, наделена тремя функциями, которые обеспечивают группам людей их стабильность, осмысление действительности и формирование социальных систем. Первая функция способствует утверждению светской и церковной власти, суверенитета данной человеческой общности, вторая обосновывает применение насилия, третья связана с обеспечением плодородия и здоровья. Эти функции воспроизводятся в общественных структурах, каждая из них соотносится с определенным общественным слоем или классом: первая — с жрецами, вторая — с воинами, третья — с земледельцами. Дюмезиль определяет характерные черты, отличающие ту или иную функцию идеологии в общественном, политическом, религиозном, а также в психологическом, символическом плане. Основной характерной чертой первой функции он считает мудрость и знание, второй — храбрость, третьей — умеренность. Источником ошибок соответственно являются для первой функции святотатство и злоупотребление властью, для второй — трусость, для третьей — воровство и вообще так называемые заурядные грехи. «Перспективы» в первом случае — космическое единство, во втором — единство пространственного и индивидуального, в третьем — единство общественного и личного. В «цветовом плане» этим трем функциям соответствует в первом случае белый цвет, во втором — красный, в третьем — черный или темный.

Эти выявляемые, прежде всего в индоевропейской мифологии, функции Дюмезиль прослеживает в древних эпосах и в средневековой литературе, в греческой, римской и персидской истории. Он оперирует богатым материалом, остроумно его использует, но систематизация его спорна, отнесение отдельных мифологических элементов исключительно к индоевропейским особенностям очень сомнительно. А «новые правые» используют именно подобного рода «специфику».

«Новых правых» вдохновляет и другой историк религии, Л. Ружье. Как философ, он примыкал в свое время к Венскому кружку и занимался различного рода мифами или, скорее, проблемой «мистического». Ружье обратил на себя внимание в 1925 г. работой «Цельс против христиан», в которой он прославлял язычество. А. де Бенуа и его сторонники заметили эту книгу Ружье потому, что они тоже выдвигают на первый план «мистический» характер идеологии, тоже пропагандируют язычество под знаком индоевропейства.

Распространению «индоевропейской мифологии» способствовала рекламная шумиха вокруг исторических романов Р. Граве «Я, Клавдий», М. Валтари «Цинна в Египте» или Ж. Мартина «Приключения Аликса», направленных, по определению журнала «Элеман», против таких исторических работ, которые ставят под сомнение «американский образ жизни» и буржуазные ценности. Издательство «Коперник» выпускает в свет целую серию «Мифы и эпосы Европы», которая должна служить обоснованию идеалов «индоевропейской цивилизации».

«Новые правые» хотели бы использовать и естественные науки. Здесь основным источником для них служат американская генетика и социобиология. Для доказательства врожденного неравенству они особенно охотно цитируют работы А. Йенсена. Например, ссылаясь на них, И. Кристен доказывает, что «умственная отсталость наследуется и именно это главным образом определяет жизнь людей и групп»^[7]. В своей книге «Время социобиологии», изданной в Париже в 1979 г., он объявляет себя учеником Уилсона и воспроизводит основные положения его концепции. Социобиология, по его мнению, может значительно помочь в познании людей и общества, более того — в формировании будущего. Уилсон, рассказывает он, заявил в одной из бесед с ним: развитие культуры работает против биологических потребностей, но если мы будем считаться с ними, то сможем принимать более мудрые решения, более соответствующие природе человека. Таким образом, естествознание используется для обоснования призывов возвратиться к ценностям прошлого, в том числе и к иерархической общественной системе.

Основные идеи «новых правых» обобщает книга А. де Бенуа «Взгляд справа: Критическая антология современных идей». Он дает следующее определение: «Правым я называю чисто условно такое поведение, которое считает позитивными существующие различия в мире и, следовательно, относительное неравенство, являющееся их неизбежным результатом, а негативным — постепенную гомогенизацию мира, которую провозглашает и осуществляет тысячелетняя идеология равенства. Правыми я считаю те доктрины, которые исходят из того, что относительное неравенство бытия порождает соотношение сил, имеющее своим результатом исторический процесс, которые исходят из того, что история должна продолжаться. Кратко говоря, «жизнь есть жизнь, то есть борьба для определенной нации, точно так же, как и для отдельного человека» (Ш. де Голль). Это значит, что для меня противниками являются не «левые», или «коммунизм», или «революция», а всякая идеология равенства, определения которой, и религиозные, и светские, и метафизические, и якобы «научные», уже две тысячи лет непрерывно пускаются в ход вновь и вновь. В этом плане «идеи 1789» представляют собой лишь этап, а современные революции и коммунизм являются только неизбежным его последствием»^[8].

Бенуа считает необходимым, чтобы правые открыто заявили о себе, показали, что ничто не может быть нейтральным и всякая тема должна явиться предметом «дискуссии». Для чего это нужно? С тех пор как человек существует, пишет Бенуа, он постоянно пребывает в кризисе, но в наши дни ему угрожает та опасность, что он может поверить в невозможность преодоления кризиса. «Новые правые», провозглашает Бенуа, — как раз те, кто обращают внимание на возможность современного решения проблемы.

В летнем номере «Эколь нувель» за 1979 г. Бенуа делает попытку дать изложение исторических взглядов «новых правых». Согласно его точке зрения, историческое развитие может быть только цикличным, ибо это соответствует индоевропейскому мировосприятию и самой природе человека, ибо подобное развитие предполагает изменения, возвраты, но в то же время и возможную гармонию. Бенуа хотелось бы несколько видоизменить шпенглеровскую теорию истории, и вслед за Ницше он говорит о «сферической» концепции истории, согласно которой есть круг, но нет конца истории. Ведь сфера, шар может двигаться в любом направлении, и фактически оно зависит от желания человека.

Следовательно, продолжает Бенуа, есть возможность преодоления кризиса, более того, преодоление на основе определенных ценностей. Человек существует не сам по себе, а только посредством культуры. Отсюда необходимо выявить наши культурные ценности. В любом обществе господствуют определенные нормы, и их надо воспринимать как естественные, как некий абсолют, к которому следует приспособиться. Современное достойное поведение есть так называемая «героическая субъективность», которая принимает определенные нормы и благодаря этому находит выход из создавшегося кризиса. Биологический детерминизм в человеке имеет негативный характер, он проявляется потенциально, в заданных нашей природой рамках. Но свобода человека безгранична. Задача заключается в том, чтобы быть человеком, подняться от уровня индивида до уровня личности, что предполагает наличие души. Однако ею мы располагаем лишь в том случае, если в состоянии властвовать над собой. Честь означает приверженность определенным выбранным нормам, верность человека представлению о самом себе.

Коль скоро речь идет о продолжении европейской цивилизации, изначально в ее истории, считает Бенуа, правитель и жрец стояли выше воина, а воин — выше производителя и потребителя. Другими словами, душа и дух преобладали над сердцем, а сердце над желудком. В ходе исторического развития данная иерархия оказалась перевернутой, и задача заключается в том, чтобы восстановить первоначальное их соотношение. Эта мысль высказывается Бенуа и в статье, написанной для коллективного издания, вышедшего под названием «Майастра. Возрождение Запада» (Париж, 1979)^[9].

Другой идеолог «новых правых» — Л. Повель заявил в ней, что начиная с 1978 г. время благоволит правым. Результаты научных исследований и новые идейные направления оттеснили на задний план утопии и «мессианские» идеологии. До сих пор все идеологии и связанные с ними общественные науки были «редукционистскими», все они шли в одном направлении, в сторону равенства. Однако надо вернуться к великим идеям «индоевропейской культуры» (здесь следует отсылка к исследованиям Дюмезиля и лингвиста Бенвениста), к «трехфункциональному» измерению. Надо принять данные биологии, особенно генетики и этологии, которые свидетельствуют о том, что не было и нет ни одного общества, которое обходилось бы без элиты. Все это мы уже встречали у Бенуа. Точно так же в противовес христианству Повель пропагандирует античность, язычество, стремясь отграничить этим «новых правых» от традиционалистов с их приверженностью наследию христианской Европы.

Появление «новых правых» вызвало во Франции определенное смущение и сопротивление. Знатоки немецкой духовной жизни быстро распознали источники «новых правых» — не только те или иные положения философии Ницше, но и консерватизм времен веймарской Германии. Многие усматривают в них просто возрождение данного направления в более «современной» форме. Другие ищут у «новых правых» следы влияния французского традиционализма и Ж. Сореля. Есть и такие, кто прямо сводит их к фашизму.

В интервью, данном западногерманскому журналу «Шпигель» (1979, № 34), А. де Бенуа утверждает, что «новые правые» «не являются неофашистами, что это не дань новой моде, а движение молодого поколения интеллигенции, направленное против старшего поколения». Бенуа не относит себя ни к традиционалистам, ни к монархической партии, ни к бонапартистам, то есть он отмежевывается от традиционных правых. «Мы хотим сформировать новое мышление, — декларирует он, — в центре которого стоит идея элиты». Такое мышление «новые правые» намерены питать традиционными мифами и выраженным в них «народным духом».

Они требуют ограничения динамичности экономики и выступают против экономической власти транснациональных корпораций. Экономическая жизнь, с точки зрения «новых правых», должна быть подчинена политике. Политика же должна складываться на основе идеи иерархического общества. Дохристианская культура греков, персов, германцев, по их мнению, была более гуманистичной, ибо там имело место естественно заданное неравенство и иерархия, вершину которой составляла элита. Идею «естественно заданного» неравенства «новые правые» пытаются подкрепить работами К. Лоренца, его суждениями о поведении, определяемом врожденными инстинктами, исследованиями генетики поведения у Э. Уилсона и Р. Доукинса.

Когда редактор «Шпигеля» упрекнул А. де Бенуа за то, что он превозносит К. Шмитта, одного из идейных предшественников немецкого фашизма, его представления о государстве, антропологию А. Гелена, художественное творчество Э. Юнгера, который в глазах общественного мнения своей страны является правым (а некоторые причисляют его к фашистам), то в ответ было заявлено, что «новые правые» проводят теоретические изыскания, к которым не следует прикладывать политические ярлыки. На замечание, что в комитет, который патронирует «Эколь нувель», входят и член НДП, то есть неонацистской партии, и один из теоретиков южноафриканского апартеида, и американский проповедник биогенетики, и А. Молер, которого «никак нельзя заподозрить в каких бы то ни было либеральных наклонностях», Бенуа ответил, что среди двухсот членов комитета есть и имена А. Кёстлера, К. Лоренца и М. Элиаде, которые, по его мнению, не относятся к правым, что вообще надо видеть различия между консервативными течениями в ФРГ.

К «новым правым» близко примыкает так называемый «Клуб часов» или «Орлож», выпустивший манифест под названием «Политика живого», написанный А. де Леканом. Этот клуб рекрутирует своих членов прежде всего из числа технократов и больше занят вопросами политики, чем группа «ГРЭС». Представители данного направления исходят из того, что, с точки зрения современной биологии, люди от рождения располагают разными способностями. Отсюда они отвергают «утопии равенства», которые, по их мнению, начиная с XVIII века приобретали все большее влияние.

Свои воззрения члены «Клуба часов» пытаются подкрепить критикой философии истории. Они выступают против Руссо и всех тех его последователей вплоть до Леви-Строса, которые говорят о природе человека и его «естественном состоянии». Другим объектом нападок является Маркс. Выступая против его воззрений на историю, они пытаются доказать, что социализм противоречит факторам, вытекающим из биологической природы человека, а также его свободе, являющейся единственной чертой, отличающей человека от животного мира. Социалистические учения, по мнению сторонников «Клуба часов», зиждутся на трех положениях, которые они называют «железным треугольником», а именно: преувеличении роли среды, идее равенства и утопизме. Современную биологию они используют для обоснования элитарных, героических и трагических представлений о человеке, «неорыцарских идеалов».

В 1979 г. во Франции прошли широкие дискуссии о «новых правых». Одна из наиболее интересных статей была написана Р. Ремоном, историком, занимающимся консерватизмом XIX столетия. По его мнению, для новой школы характерно прежде всего акцентирование неравенства индивидов и цивилизаций. В этой связи он пишет: «Критика утопии равенства так же стара, как и контрреволюционное мышление. Она лежит в основе всех тех философий, которые по праву можно назвать реакционными»^[10]. Отличие «новых правых», продолжает Ремон, состоит в том, что они апеллируют не к доводам морали или к отвлеченным мыслительным конструкциям, а хотели бы основываться на науке, прежде всего на биологических науках. Их Дарвином является Лоренц. Из его учения они делают тот вывод, что человек относится к животному миру, и его этика должна считаться с законами рода.

Подобная «научность» не исключает иррационализма, особенно иррационализма мифов и легенд. Прежде всего восхваляется античная Греция, однако «новых правых» привлекают и мифы «варварских» северных народов. Это первый случай в истории, пишет Ремон, когда классицизм соединяется с романтизмом, ибо до сих пор культ Афин исключал германские божества, а свет Акрополя — северный туман. «Новые правые», по его мнению, менее националистичны, чем их предшественники, они хотели бы считаться скорее европейцами, и для утверждения подобной приверженности Европе используются работы Ж. Дюмезиля. Новым моментом является и то, что они противостоят христианству, которое обвиняют в распространении утопий равенства и в упадке общества. Ремон обращает внимание на то, что, хотя «новые правые» и не создали политической партии, их влияния нельзя недооценивать, как неправильно было в свое время преуменьшать влияние «Аксьон франсэз», тоже не создавшей политической партии.

М. Бегбеде, издавший первую антологию «новых правых» (Париж, 1979 г.) и сам выступавший в «Эколь нувель», специально проследил связь «новых правых» с естественными науками. Он тоже считает, что одним из основных источников для них является этология и ее положения, разработанные К. Лоренцом, положения, которые, по мнению Бегбеде, не имеют ни малейшего отношения к фашизму. Однако Лоренц, как и Хайдеггер, в 30-е годы симпатизировал фашизму. Морализирующий Лоренц легко может быть использован в правых целях, потому что его работы, затрагивающие нравственные и политические проблемы, полны противоречий и неправильных определений. Например, о демократии Лоренц говорит, что это «ирреальная система», ибо она основывается на идее равенства, тогда как законом природы является неравенство. Лоренц явно забывает здесь то, что как этолог сам подтверждал: человек есть не только природное, но и культурное существо и основу общественного порядка не могут составлять исключительно биологические законы.

«Новые правые» особенно выделяют понятие отличия, которое широко применяется в наши дни и в математике, и в генетике, и в этологии. Но при этом нельзя забывать, что отличие находится в диалектической связи с тождеством, гомогенностью, непрерывностью, универсальностью. «Новые правые» подчеркивают лишь само отличие, чем упрощают проблему. Такого рода односторонность явственно проявляется тогда, когда речь заходит о различиях между расами. Хотя «новые правые» всегда возражали против расовой теории, однако своим постоянным и усиленным акцентированием неравенства они вызывают уверенность, что относят понятие отличия к человеческому роду одинаково и в расовом и в общественном отношении.

Суждения по поводу того, насколько опасны «новые правые», весьма различны. Так, социолог А. Турен пишет: «В настоящий момент «новые правые» имеют определенный вес в идеологии большинства, несмотря на то что им противостоит либеральный жискардизм, и этот вес будет возрастать по мере углубления кризиса и по мере того, как правительства, оставив позади пробу сил в ходе избирательной кампании, начнут непосредственно взывать к защите характерных особенностей и традиций страны в условиях враждебного окружения». По мнению этого автора, речь идет не о возрождении фашизма, а о появлении некой другой формы правых умонастроений. «Культура «новых правых», — пишет он, — сочетается с политическим и экономическим элитаризмом, который отличается от национал-социализма, стремившегося казаться антиаристократическим и народным»^[11]. Они могут стать фашистами, считает Турен, если начнут свои идеи о культурном и государственном единстве применять против народных движений, что вполне может случиться в будущем.

Вылазка против одной из парижских синагог осенью 1980 г. вызвала во французской печати много разговоров об идейной ответственности «новых правых». Но их представители выступили против обвинений в расовой ненависти, высказанных в их адрес. В своих последующих заявлениях «новые правые» старались более четко изложить свои установки, которые они суммировали следующим образом:

1. Они являются сторонниками философской антропологии и в этом плане стремятся вслед за Геленом согласовать природу и культуру.

2. Они хотят защищать право на отличие, но лишь в рамках культуры, а не на основе расовой теории.

3. Они выступают против экономизма, провозглашают автономию и даже примат политики.

4. Они осуждают направления, провозглашающие конец истории, считают, что подобные представления направлены против буржуазии. В интересах общественного плюрализма они осуждают сверхдержавы. Выступают в защиту Европы, за солидарность Европы с «третьим миром»^[12].

Однако все новые и новые разъяснения не в состоянии убедить широкое общественное мнение в том, что «новые правые» не близки фашизму.

Существует и такая разновидность неоконсерватизма, которая была близка политике В. Жискар д’Эстена и стремилась соединить либерализм с консерватизмом. Так, Р. Арон, «отец» теории «индустриального общества», в своей статье в «Экспресс» от 28 июля 1979 г., высказываясь по поводу дискуссии о «новых правых», говорил об идеологических источниках этого направления и выделял при этом ориентацию на биологию, стремление использовать положения Джексона и Йенсена об умственной отсталости не только применительно к индивиду, но и для доказательства наследственного неравенства отдельных групп людей. Арон упоминает о том, что А. де Бенуа старается представить своими единомышленниками Б. Рассела и К. Поппера, хотя оба они далеки от его политических убеждений. Сам Арон разделяет отказ «новых правых» от метафизики и их апелляцию к науке. Он отмечает, что они стремятся к единству Европы на основе общности «индоевропейской цивилизации», что они противостоят Америке, которую осуждают за милитаризм и отказ от ценностей более высокого порядка. «Использование творчества Жоржа Дюмезиля и генетики, культ героев и признание биологического фатализма, применение достижений экспериментальных наук и интерес к дохристианским легендам и эпосам — все это перемешалось и создает скорее определенную атмосферу, чем доктрину».

Сам Арон, по его выражению, испытывает аллергию на подобного рода литературу, ибо, ссылаясь на общепризнанные достижения наук, ее авторы переходят к гипотезам, близким к абсурду. Например, возражает он, правильно, что наследственность влияет на духовные и физические способности индивида, но неправильно, что можно пренебрегать влиянием окружающей среды. Арону не нравится акцент, который делается на лозунге социальной элиты, ибо он не убежден в достоинствах селекции. Генетическими причинами нельзя объяснить различия культур и их разнообразие. Арон не признает также дискуссии о достоинствах той или иной религии: «Читая печать, складывается впечатление, что необходимо делать выбор между горой Синай и Олимпом, между Яхве и Вотаном». Арон не желает делать такого выбора и считает, что необходимо «чтить в другом человеческую сущность, какое бы скромное положение этот человек ни занимал, каким бы скромным ни был уровень его умственного развития. Именно такого рода наказ содержится в обращениях религий спасения. Нарушить его равносильно тому, чтобы открыть дорогу варварству».

Арону симпатичнее члены «Клуба часов», которые больше интересуются политикой и напоминают ему о немецких консерваторах догитлеровских времен. Говоря о них, он тоже подчеркивает, что «духовное и нравственное обновление имеет более важное значение и требует меньшего высокомерия. В наши дни избранники денег и власти страдают болезнью чрезмерного элитаризма. Они нуждаются в том, чтобы оправдывать свои действия идеологией партии-элиты»^[13]. По мнению Арона, «новые правые» представляют собой опасность, но бороться с ними надо интеллектуальными средствами.

Хотя Арон стремился отмежеваться от «новых правых», общественное мнение видело в нем одного из основных представителей консерватизма. В своей книге «Речь в защиту упадка Европы», вышедшей в 1977 г., он выступил за спасение «либеральной Европы», ибо она, по его мнению, гарантирует рост производительности, возможность обновления и свободу индивиду. Эта Европа, считает он, в наши дни стала жертвой самой себя, ее существованию грозит серьезная опасность. Наступил конец так называемому экономическому чуду, сложилась некая комбинация стагнации и инфляции, порождающая экономические и общественные проблемы. В политическом плане Европу охватил «веймарский синдром», произошла резкая поляризация правых и левых сил. Наряду с этим обнаружились признаки кризиса цивилизации. Ими являются неомальтузианская идеология, экологизм, отрицательное отношение к росту производства. Арон выступает против всякого рода левизны, которая разрушает Западную Европу, и призывает ее объединиться с США в защиту либеральных идей.

Книга Арона вышла в свет до выборов 1978 г. и была нацелена прежде всего на то, чтобы отпугнуть французских избирателей от левых в такой момент, когда коммунисты и социалисты придерживались общей программы. Фактически же Арон обнажил консерватизм буржуазного либерализма.

Во Франции влияние таких представителей экономического либерализма, как Хайек или Фридмен, было менее значительным, чем в США или в Англии. Здесь основным представителем этого направления был А. Лепаж, выпустивший в Париже в 1980 г. книгу под названием «Завтрашний день либерализма», где он подчеркивает значение прибыли в тесной связи с рынком, который рассматривается не просто как форма обмена материальных благ и услуг, но и как процесс обмена информацией, опытом, делающий возможным их столкновение и пересмотр.

Французские правые, пожалуй, не так бросаются в глаза, как в других странах, они с определенной осторожностью следуют за консервативным направлением. На последних президентских выборах один из представителей голлистов, Ж. Ширак, открыто выступил под знаменем консерватизма, который проводят на практике Рейган и М. Тэтчер.

В исключительно широкой по своему спектру французской политической жизни «новые философы» и «новые правые» представляют собой течения, привлекающие прежде всего «интеллектуалов». Главные буржуазные политические силы как бы предоставляют возможность для выбора, применяя различного рода идеологические средства, в том числе и воззрения «новых философов» и «новых правых». «Новые правые» получают возможность влиять на политику господствующих классов. «Новые философы» — скоропреходящее явление в духовной жизни Франции, которое используется буржуазией в борьбе против марксизма, реального социализма и Французской коммунистической партии. Однако во Франции левые силы достаточно сильны для того, чтобы противопоставить консервативной волне реальную альтернативу.

1. Glucksmann A. Les maîtres penseurs. Р., 1977, р. 310. ↑
2. Glucksmann A. Les maîtres penseurs, р. 87—88. ↑
3. Lévy В.-Н. La barbarie à visage humain. Р., 1977, р. 85—86. ↑
4. О развернувшейся вокруг нее дискуссии см.: Le Monde, 1981, 16, 23 janvier. ↑
5. Jambet Ch. L’apologie de Platon. P., 1976, p. 93. ↑
6. Aubrard F., Delcourt X. Centre le «nouvelle philosophic». P., 1977, p. 139–140. ↑
7. Figaro Magazine, 1980, 1 mars. ↑
8. Benoist A. de. Vu de droite: Anthologie critique des idées con-temporaines. P., 1978, p. 16. ↑
9. Майастра — чудо-птица из румынской мифологии, с которой Западную Европу познакомил историк религии М. Элиаде, румын по происхождению. — Прим. автора. ↑
10. Le Mond, 1979, 20 juillet. ↑
11. Touraine A. L’Apres-socialisme. Р., 1980. ↑
12. Nouvelles litteraires, 1980, 6—13 novembre. ↑
13. L’Express, 1979, 28 juillet. ↑