Идеология неоконсерватизма и «новых правых» отличается от идеологии «новых левых» тем, что в гораздо большей степени подстраивается к уже готовым схемам, традициям, системам мышления. Часто кажется, что неправильно применять по отношению к ним слово «новые», и если мы все же это делаем, то лишь потому, что данные направления хотят приспособиться к современной действительности. Слово «новые» приходится применять и потому, что порой мы склонны описывать консервативные идейные системы как уже пройденный этап, в то время как они, отражая интересы определенных слоев общества, способны к обновлению. Определенные слои буржуазии в наши дни под влиянием кризисных явлений смотрят не столько вперед, сколько назад и в тоске по прошедшим «счастливым временам» стремятся найти идеологическое подтверждение своего господства. Зная, как стойко держатся суеверия, предрассудки, привычки, нельзя недооценивать подобного рода настроения, даже тогда, когда объективные процессы фактически противоречат им. История XX века предупреждает нас, что порой общественные и национальные движения проявляются в старых формах, ложное сознание, к сожалению, может стать действенным фактором общественных перемен.

В дальнейшем мы постараемся обобщить основные положения идеологической реконструкции консерватизма и покажем ее несостоятельность с точки зрения не только марксизма, но и любого прогрессивного мышления.

Религия, наука, исторический пессимизм

Прописные истины консерватизма возрождаются тогда, когда мир испытывает состояние кризиса. В течение длительного времени многие пребывали в убеждении, что новые достижения науки и техники устранят все преграды на пути прогресса. В 50-е и 60-е годы развитые капиталистические страны достаточно успешно внедряли у себя научные и технические достижения, модернизировали производство и в результате подняли жизненный уровень населения. Именно в этих условиях возникли всевозможные теории «индустриального общества», «общества потребления», «общества благосостояния» и т. д. Подобного рода теории исходили из того, что капиталистическая формация в состоянии разрешить все общественные противоречия. В мире произошли огромные изменения как в политическом, так и в социальном плане. Возникла и укрепилась мировая система социализма, осуществилось освобождение колониальных стран, и многие из них отвернулись от капитализма. И хотя происходящие изменения остро ощущались и в индустриально развитых капиталистических странах, конъюнктура делала возможным улучшать в них положение рабочего класса, то есть дело не доходило до существенного обострения классовой борьбы.

Общественное настроение было оптимистическим, и вызвано это было прежде всего развитием науки, техники. Литература же, искусство, философия еще долго оставались под влиянием второй мировой войны. В них преобладали скорее настроения кризиса, однако не безропотности. Французский экзистенциализм и находившиеся под его влиянием литература и искусство не довольствовались тем, чтобы выявлять абсурдность мира, но говорили о необходимости самовыражения человека, в том числе благодаря использованию возможностей общественного прогресса. Критика культуры философами франкфуртской школы осуществлялась во имя защиты ценностей и, исходя из этого, осуждалось манипулирование сознанием людей в буржуазном обществе. Литература и кинематограф неореализма потому давали такую мрачную картину общества, что хотели изменить его.

Во второй половине 50-х годов под влиянием феноменологии, структурализма и неопозитивистской философии в западной литературе и искусстве на первый план выдвинулись такие направления, целью которых было описание мира, предметов, а также исследование глубинных психологических процессов, порой поиск новых средств коммуникации. Во французской литературе, которая обычно наиболее чувствительно реагирует на новые идеологические веяния, именно тогда появился «новый роман», который занимался описаниями деталей, составляющих человеческий или предметный микрокосмос, и не претендовал на анализ основополагающих проблем общественного развития. В такой атмосфере вопрос Ж. П. Сартра: «На что способна литература?» — казался почти смешным.

Затем разразился мятеж второй половины 60-х годов, охвативший развитые капиталистические страны и проявившийся в движении «новых левых» и в так называемой контркультуре, в основу которой и легли идеи «новых левых». Уже и до этого было очевидно, что часть западной молодежи не принимает систему ценностей «потребительского общества», что она стремится к чему-то другому, правда в большинстве случаев выражая свое неприятие анархистскими средствами. Все эти «хиппи» и «битлы» наглядно демонстрировали подобные настроения. Политика бунта проявилась в США в движении за гражданские права, затем в протесте против войны во Вьетнаме. В Западной Европе молодежный бунт приобрел известное политическое содержание под влиянием того, что капиталистическое общество с трудом приспосабливалось к кризисным явлениям, и, конечно, прежде всего под воздействием рабочего движения. Возникли музыка, поэзия, театральные и кинематографические постановки, танцы, ставшие частью субкультуры молодежи. Хотя молодежный бунт и приобретал острые формы, он не угрожал самому капиталистическому обществу, его существованию. Однако он способствовал утрате оптимистического настроя, столь характерного для предшествующего десятилетия.

После того как волна молодежного протеста пошла на убыль, начались попытки реконструкции буржуазной идеологии. Одним из проявлений данного процесса стала книга профессора права Ч. Рейча (США) «Зеленеющая Америка» (1971). Автор сделал в ней такой вывод из движения «новых левых»: возникла необходимость в новом сознании и одновременно с этим в создании нового образа жизни или, если угодно, в новой культурной революции. В предложенной Рейчем системе ценностей на первый план ставятся труд как средство самовыражения человека, культура, которая ратует за любовь, уважение и мудрость, и такая свобода индивида, при которой «человеческий дух» может достичь своих наивысших возможностей.

В начале 70-х годов и в США начинают более явственно обнаруживаться экономические и социальные причины кризиса, в отличие от 60-х годов, когда очевиднее были идеологические и политические противоречия. Надо, однако, сказать, что неоконсерватизм, да и «новые правые» не анализируют эти причины, а продолжают обращать главное внимание на факторы сознания. Кризисные же явления они не связывают с капитализмом, а распространяют на все человечество, усматривая в них «судьбу человека».

С данной точки зрения очень удобно поставить под сомнение достижения науки и техники, которые раньше внушали оптимизм. Появляется целый ряд книг, толкующих о вреде технического прогресса. Так, в книге Р. Синаи «Упадок современного мира» осуждается «индустриализация», ибо она портит человечество: «Колоссальные силы, высвобожденные современной техникой и наукой, действуют независимо друг от друга. Без достаточного контроля и согласованности между собой они служат лишь тому, что подрывают здоровье человека и нарушают равновесие организма человека как некоего целого»^[1]. Английский ученый Д. Биран в своей книге «Технизация — смерть мира» провозглашает доктрину «антитехницизма», предполагающую упрощение жизни человека, повышение социального престижа женщины, уменьшение населения Земли, максимальную демеханизацию промышленного производства, защиту «экологической системы», развитие сельского хозяйства, «дезорганизацию», а также соответствующие преобразования в области образования и политики. Всему этому сопутствует проповедь отказаться от применения достижений науки и техники.

Авторы названных книг упоминают протест Оппенгеймера против атомной и нейтронной бомб и дискуссию, развернувшуюся в этой связи, предостережения Бора и Гейзенберга о разрушительном потенциале современной науки и техники, протесты известных биологов против бесчеловечного применения достижений генной хирургии. Переход от «благословения» науки и техники к пессимизму существенно затрагивает апологетическое отношение к капитализму, хотя, конечно, и в данном вопросе речь у авторов идет скорее о системе ценностей, чем о сомнении в этой общественной формации.

Пессимизм является составной частью большинства направлений неоконсерватизма, которые возлагают ответственность за возникновение «индустриального общества» или «общества всеобщего благоденствия» на науку, на применение достижений науки. Выдвижение на первый план биологической сущности человека предполагает определенный антисциентизм, хотя он не обязательно должен отличать каждого представителя неоконсерваторов или «новых правых».

Антинаучная направленность данного течения выразилась прежде всего в «новой философии», которая атакует в первую очередь общественные науки. Глюксман в дискуссии с Л. Колетти сказал следующее: «Что касается науки, то я не присоединяюсь ни к Галилею, ни к Декарту, а иду назад лишь до начала XIX века, лишь до того момента, когда в революционном философском мышлении и в социалистическом мышлении начинает проявлять себя триада: «государство — революция — наука». Но какого рода наука? Не естествознание, а подделка под него в форме картезианства. И к чему ее начинают применять? К человеческому обществу. Это наука господ, самых различных немецких философов, претендующих на то, чтобы господствовать над обществом»^[2]. Следовательно, речь идет о том, что на общество нельзя распространять естественнонаучное мышление, и о том также, что обществоведение не наука, а лишь средство господства, которое фактически узаконивает государство как источник варварства.

Для обоснования данной точки зрения используется, в частности, творчество М. Фуко, начинавшего как философ-структуралист, например его работа «Безумие», в которой сказано, что сумасшедший дом является другим аспектом «классического разума». Декарт и Мольер говорят о рациональности и основывают на ней мораль, которая запирает всех, кто ее не принимает, в «сумасшедший дом». Следовательно, делают вывод «новые философы», наука была скомпрометирована не только в наши дни, но и в прошлом.

Конечно, здесь прежде всего подвергается сомнению рационалистическая традиция, которая в равной мере связана как с философскими выводами естествознания, так и с общественными науками. Подобное сомнение распространяется не только на философию, но и на теорию государства и права, более того, даже на политэкономию, долго считавшуюся «наукой фактов». Современный экономический кризис, который по своим формам отличается от прежних^[3], застал буржуазную политэкономию врасплох. Экономические предсказания не оправдались, а кейнсианство, лежавшее в основе буржуазного оптимизма, казалось опровергнутым. Ревизия кейнсианства происходила посредством доказательства преимуществ капитализма периода свободной конкуренции.

Такое же скептическое отношение возникло и по отношению к социологии, которая не смогла предвидеть некоторые социальные процессы, например возникновение движения «новых левых». Но если ничего нельзя предвидеть, то нет никакого смысла в «пророчествах». От подобных рассуждений уже один шаг до отказа от идеи закономерности общественного развития и особенно идеи прогресса.

Ленин, говоря о заслугах Маркса, особенно подчеркивал, что он «впервые поставил социологию на научную почву, установив понятие общественно-экономической формации, как совокупности данных производственных отношений, установив, что развитие таких формаций есть естественноисторический процесс»^[4]. Естественноисторический процесс есть необходимый и объективный процесс, то есть он не зависит от воли отдельных людей, хотя и осуществляется благодаря действиям людей.

Принцип необходимости и объективности общественного развития признается многими буржуазными философами и историками — от философов-просветителей через Гегеля до современных либеральных мыслителей. И тот факт, что в наши дни часть буржуазной интеллигенции отказывается от данного принципа, свидетельствует об углублении кризиса капиталистического общества. Ведь пока его развитие шло по восходящей линии, теоретики буржуазии никогда не ставили под вопрос возможность познания общества, а тем самым и процесс прогрессивного развития общества. Ставя под сомнение общественный прогресс, буржуазия оказывается лишенной перспективы будущего. Это противоречит устремлениям даже неоконсерваторов, ведь они хотят изменений в состоянии современного капиталистического общества, правда, под знаком регресса.

Неоконсерватизм отвергает идею прогресса, присутствующую в различных направлениях буржуазной философии и исторической науки, прежде всего примыкающих к либерализму и радикализму, равно как и марксистскую теорию развития, которую в целях упрощения преподносят как версию механистического материализма Просвещения.

Напомним, что Маркс, разрабатывая теорию общественного развития, сформулировал положение о том, что революция оказывается на повестке дня тогда, когда производственные отношения приходят в противоречие с развитием производительных сил. Известно его знаменитое высказывание из «Предисловия» к работе «К критике политической экономии»: «На известной ступени своего развития материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями, или — что является только юридическим выражением последних — с отношениями собственности, внутри которых они до сих пор развивались. Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции»^[5].

Затем Маркс продолжает: «Ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора, и новые более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созреют материальные условия их существования в недрах самого старого общества. Поэтому человечество ставит себе всегда только такие задачи, которые оно может разрешить, так как при ближайшем рассмотрении всегда оказывается, что сама задача возникает лишь тогда, когда материальные условия ее решения уже имеются налицо, или, по крайней мере, находятся в процессе становления»^[6].

Следовательно, Маркса нельзя обвинить в каком-то волюнтаристском взгляде на революцию, он исходит из наличия объективных процессов, которые подготавливают революционные процессы. Но при этом, конечно, Маркс не принижал роли субъективных факторов. Когда Парижская коммуна при казавшихся безнадежными обстоятельствах попыталась свергнуть капитализм, он стал на сторону ее защитников.

История показывает, что революции совершаются при самых различных условиях и самыми разными способами, в зависимости от эпохи, времени, места и, конечно, от степени общественного развития данной страны. В предшествовавших социализму формациях не было примера того, чтобы господствовавший класс признал устарелость той общественной структуры, которая гарантирует его привилегированное положение, и сам изменил бы ее. Именно поэтому революции стали неизбежными.

Наряду с отрицанием революции неоконсерваторы, естественно, отвергают и теорию классовой борьбы, ссылаясь на происшедшие экономические изменения, а также на христианскую мораль.

Несомненно, что общественная структура капиталистических стран претерпела существенные изменения. В ходе развития и дальнейшей дифференциации производства, возникновения новых общественных потребностей эта структура становилась сложнее, более расчлененной, расслоенной. Однако противоречия, характерные для капиталистического общества, существуют по-прежнему, несмотря на то что произошли изменения в составе отдельных классов, слоев, групп и в их взаимоотношениях, да и их включение в политическую борьбу происходит по-разному. Эти противоречия по-прежнему определяют развитие буржуазного общества, те идейно-политические течения, которые в нем проявляются.

Если бы интересы различных классов, слоев, групп совпадали, то было бы непонятно, почему капиталистическое общество неоднородно, почему в нем существуют различные партии, направления. Следовательно, можно и имеет смысл спорить о том, применимы ли социальные категории XIX века к капитализму XX века, и если применимы, то в каком смысле, но не имеет смысла спорить о том, существуют ли в каждом обществе наряду с общими интересами особые интересы тех или иных классов, слоев, групп и приводит ли их наличие к столкновениям.

Неоконсерватизм разработал свою специфическую реакционную утопию общественного развития, которая исходит из предположения, что возможно полностью однородное общество под знаком «общности», расы или нации. Подобные концепции хотят остановить течение времени, желают установить незыблемый статус-кво, хотя и торопят с проведением определенных реформ, прежде всего институционального характера. Неоконсерватизм пытается спастись от кризиса в прошлом, в некой подвижности, в мифе о стабильности, которой никогда не существовало.

К неоконсервативным явлениям следует, на наш взгляд, отнести и волну ностальгии, выразившуюся раньше всего в оживлении моды 30-х годов. Стали популярными шлягеры тех лет, мода на одежду и на формы поведения. Оживают и моды 50-х годов, напоминающие бунтующую молодость тех, кто теперь уже «интегрировался» в буржуазное общество. Клубы, сцены которых стилизуют свое убранство под моду тех лет, призваны служить тем, кому еще нечего вспомнить, но кто уже ощущает «настроение кончины».

Конечно, есть и другие примеры обращения к прошлому, отражающие интерес к познанию различных исторических эпох развития человечества, особенно оживление интереса к античности и средневековью. Вновь оживают такие школы и направления в искусстве, которые напоминают об этих периодах, культивируют настроения наивности и примитивизма или же напоминают определенные течения в искусстве конца XIX века. И наконец, не случайно возрастает интерес к различным древним религиям и философским направлениям, который связан с модой на иррационализм и в известной мере способствует распространению политического консерватизма.

Равенство и различие

Основным объектом нападок для неоконсерватизма является идея равенства. В данном отношении, пожалуй, больше всех достается Руссо, которого обвиняют в том, что в своем труде «Рассуждения о происхождении и основаниях неравенства между людьми» (1755) он обосновывал идею равенства и тем самым оказал пагубное воздействие на политическое мышление всего XIX и XX веков. Конечно, Руссо идеализировал так называемое «естественное состояние» человека, но бесспорно и то, что он отвечал естественным чаяниям человека, когда утверждал не только формальное равенство перед законом, но и необходимость реального осуществления социальной справедливости в жизни, реального равенства перед законом. Руссо связывает возникновение буржуазного общества с возникновением собственности, но не отрицает, что в сложившемся экономическом неравенстве играют свою роль и различия, имеющиеся между людьми.

Бабёф и его последователи восприняли эти идеи и, основываясь на опыте плебейского крыла французской революции, провозгласили идею полного экономического равенства. «…Общественные учреждения, — писал Бабёф, — должны… навсегда отнять у каждого надежду стать более богатым, более влиятельным, превосходящим своими знаниями кого-либо из своих сограждан… Надлежит обуздать судьбу; сделать каждого из членов общества независимым от удачи, от счастливого или неблагоприятного стечения обстоятельств; обеспечить каждому человеку и его потомству, сколь бы многочисленно оно ни было, достаток и ничего, кроме достатка; и навсегда уничтожить все возможности для того, чтобы кто-либо мог получить свыше положенной ему доли в произведениях природы и труда»^[7].

Таким образом, Бабёф не признавал даже различий в способностях, но не потому, что не замечал их, а потому, что с точки зрения распределения не считал важным их учитывать. «…Равное распределение знаний между всеми сделало бы всех людей почти равными по способностям и даже по талантам… Образование противоестественно, когда оно основано на неравенстве и является исключительным достоянием только части общества; ибо тогда оно становится в руках этой части машиной, оружием, с помощью которого она сражается против другой части, безоружной…»^[8] Идеи последователей Бабёфа нашли немалый отзвук в рабочем движении, которое на начальной стадии своего развития принимало идеи утопического социализма. Но делать из этого далеко идущие выводы нельзя.

Было бы несерьезно упрощенно толковать проблемы социальной справедливости, которые занимали представителей утопического социализма, да и не только их. Очень многие буржуазные либеральные мыслители ратовали за справедливое распределение, хотя и отрицали эгалитаризм. Исходя из интересов развития производства, с одной стороны, и стремясь избежать обострения классовой борьбы, с другой, либеральные идеологи капитализма выдвигали учения, которые в XX веке обосновывали создание «общества всеобщего благоденствия». Представители разных направлений консерватизма заявляют в наши дни о непризнании этой политики, которая вовсе и не провозглашала экономического равенства.

Наиболее характерную и в то же время наиболее примитивную аргументацию в данном отношении мы встречаем у четы Фридменов, которые апеллируют к Т. Джефферсону, стремясь доказать, что американская революция исходила из равенства перед богом, то есть из равенства личностей, признающего и наличие различий между ними. Фридмены ссылаются и на А. Токвиля, доказывая, что чрезмерное равенство чревато опасностями для демократии. Они признают, что наряду с равенством перед законом можно обеспечить определенное равенство шансов для способностей людей, но они резко выступают против идеи экономического равенства. При этом Фридмены допускают логическую неточность, отождествляя «политику благосостояния» с эгалитаризмом.

Для сторонников подобного неравенства они приводят выдержку из книги «Алиса в стране чудес», в которой говорится о том, что «все должны выиграть, каждый должен получить вознаграждение». Да, но кто даст вознаграждение? Люди наделены различными качествами, свои возможности они используют по-разному. Эту мысль Фридмены подкрепляют примерами, вспоминая исключительную силу боксера Мухаммеда Али и красивые ноги киноактрисы Марлен Дитрих. Поэтому, утверждают они, политика, которая хочет претворить в жизнь экономическое равенство, противоречит индивидуальным способностям и свободе и тем самым тормозит развитие техники, в конечном счете препятствуя повышению жизненного уровня широких масс. И подобная весьма прозрачная в своих мотивах аргументация рождается в стране, где существуют огромные экономические различия между разными слоями общества.

В уравниловке, конечно, обвиняют прежде всего коммунистов, не пытаясь даже вникнуть в теорию марксизма и в практику социалистических стран. Общеизвестно высказывание Маркса в «Критике Готской программы», где говорится, что равенство может быть осуществлено лишь в высшей фазе коммунистического общества, «после того как исчезнет порабощающее человека подчинение его разделению труда; когда исчезнет вместе с этим противоположность умственного и физического труда; когда труд перестанет быть только средством для жизни, а станет сам первой потребностью жизни; когда вместе с всесторонним развитием индивидов вырастут и производительные силы и все источники общественного богатства польются полным потоком, лишь тогда можно будет совершенно преодолеть узкий горизонт буржуазного права, и общество сможет написать на своем знамени: Каждый по способностям, каждому по потребностям!»^[9]

Данный лозунг не говорит о том, что все получают одинаковое количество благ, а лишь о том, что каждый получает в соответствии со своими способностями и потребностями. Что касается начальной стадии коммунистического общества, социализма, то Маркс здесь говорит о неравенстве прав. В этом случае неравенство «не признает никаких классовых различий, потому что каждый является только рабочим, как и все другие; но оно молчаливо признает неравную индивидуальную одаренность, а следовательно, и неравную работоспособность естественными привилегиями»^[10]. Практика социализма применяет именно этот принцип и выступает против возникавших тенденций уравнивания. Естественно, что социализм обеспечивает не только юридическое, но и социальное равенство, создает материальные условия для равенства шансов. В распределении благ речь идет о дифференцированном подходе, который основывается на соответствии вознаграждения проделанному труду, не принимая во внимание столь характерных для капиталистического общества имущественных и прочих различий.

Следует отметить, что представители неоконсерватизма хотят прежде всего обосновать необходимость неравенства, необходимость некоего гибкого, руководимого элитой общества. Так, Г. Гилдер в книге «Богатство и бедность» (1981) утверждает, что свободный рынок стимулирует предприимчивость, способствует появлению нового. И хотя некоторые нововведения терпят крах, предприниматель и страна становятся богаче. Следовательно, надо способствовать свободному предпринимательству. А для этого нужна такая система, которая стимулирует частную инициативу, не связывает ей руки налогами и прочими средствами экономического регулирования. «Общество благосостояния», напротив, не побуждает бедного работать, разрушает семью и распространяет веру в то, что будущее будет хорошим. Капитализм, без тени иронии пишет Гилдер, возвращает к древним обычаям людей: ведь капиталовложения подобны подарку, который вызывает доброжелательность и симпатию. Итак, в интересах всего общества надо вернуться к свободе частного предпринимательства и соответственно считаться с индивидуальными различиями.

В этих целях, как мы уже не раз показывали, неоконсерваторы обращаются к социобиологии и генетике. В журнале «Комментари» в июне 1979 г. была помещена статья профессора философии Колумбийского университета Ч. Френкеля, в которой он обращает внимание на критику, последовавшую после выхода книги Э. Уилсона. Френкель считает, что социобиология дает новое, более точное и всеохватывающее толкование теории Дарвина, а кроме всего прочего пытается биологически запланировать поведение человека. Но при этом он вынужден признать, что данная область науки, добывающая в известном отношении интересную информацию, обременена видением «прекрасного нового мира» и может быть использована для обоснования идеи неравенства рас, отдельных социальных слоев и людей.

Неоконсерваторы нападают на прогрессивных ученых, прежде всего на марксистов, за то, что они якобы не признают естественных различий между людьми. И здесь они вновь искажают суть дела. Марксизм в отличие от старого естествознания, подчеркивавшего неизменность природы человека, говоря о его формировании, переносит акцент на общество, на общественные отношения. Марксизм утверждает, что отношения человека с миром и с другими людьми, его труд, мышление, его нравственные и эстетические чувства формирует общественно-историческая практика, а не природа.

По Марксу, вся история есть не что иное, как постоянное изменение природы человека. Но это изменение совершается не само по себе, а благодаря деятельности человека, на которую воздействует совокупность всех сопутствующих обстоятельств. Марксизм высоко ставит значение человека и его деятельности в преобразовании мира и самого себя. Биологическим факторам он отводит меньшую роль, но отнюдь не отрицает их значения. Что же касается формирования личности человека, то марксистские представления выдержали проверку и в плане научном, и в плане практическом. Они исходят из положений, которые являются основой всякой подлинно гуманистической концепции.

Конечно, неоконсерваторы не намерены изменить человечество с помощью биологии. Достижения биологии они используют лишь для того, чтобы дать видимость естественнонаучного обоснования собственным иерархическим представлениям об обществе, а ссылаясь на естественно существующие отличия — обосновать положение о неравенстве между расами и общественными слоями.

Идеологи «постиндустриального общества» пишут о необходимости передать руководство обществом в руки специалистов, то есть прежде всего в руки интеллигенции. Но надо сказать, что интеллигенция, как об этом говорится в одном исследовании, не может выступать в качестве источника рациональности и интеграции. Она не может выйти за пределы мифов и политических границ, которые определены нетехнократической, господствующей элитой.

Западноевропейская гуманитарная интеллигенция под воздействием событий 1968 г. настроена более скептически, чем американская. Согласно исследованиям Р. Дебре и других авторов, воздействие интеллигенции на формирование общественного мнения благодаря современным средствам массовой коммуникации возросло. Но это влияние в наши дни направлено скорее на сохранение капитализма как общественной формации, чем на его критику, потому что оно исходит от интеллигенции по сути своей конформистской. Выступления против равенства и подчеркивание значения различий способствуют сохранению общественной несправедливости, а не созданию идеального государства Платона.

Государство и свобода индивида

В период становления капитализма консерваторы были сторонниками сильного государства, а либералы в противовес им выступали за ограничение власти государства. Сейчас положение изменилось. Либералы под воздействием результатов экономического развития и под давлением рабочего движения все больше склоняются к усилению роли государства. Консерваторы же’ выступают против вмешательства государства в экономическую жизнь и утверждают, что такое вмешательство имеет серьезные последствия с точки зрения свободы индивида. Неоконсерваторы, по-видимому, согласны с этим, а «новые правые» продолжают ратовать за сильное государство, делая при этом попытки отождествить государство или с народом, или с нацией.

«Новые философы», как мы видели, возлагают ответственность за нынешнее всемогущество государства на прогрессивных мыслителей, но при этом ведут речь только о насильственной функции государства, хотя уже Аристотель определял государство как «общую власть», которая поддерживает порядок, охраняет жизнь и собственность граждан. Теоретики буржуазии выступали за усиление власти государства в противовес феодальной анархии. Утописты стремились преобразовать абсолютистское государство в интересах угнетенных и в этом плане создавали идеальные представления о новом Левиафане. Мы обращаем на все это внимание, чтобы показать, что государство, несмотря на то что оно является орудием власти господствующего класса, с самого начала выполняло и такие функции, которые отвечали интересам всего общества. Этим объясняется появление различных проектов реформ государственной машины и утопических иллюзий по отношению к ней.

В противовес утопистам и консерваторам К. Маркс и Ф. Энгельс рассматривали государство в его реальном экономическом и социальном развитии. Во «Введении» к работе К. Маркса «Гражданская война во Франции» Ф. Энгельс писал: «В чем состояла характерная особенность прежнего государства? Первоначально общество путем простого разделения труда создало себе особые органы для защиты своих общих интересов. Но со временем эти органы, и главный из них — государственная власть, служа своим особым интересам, из слуг общества превратились в его повелителей. Это можно видеть, например, не только в наследственной монархии, но и в демократической республике»^[11].

Очевидно, что возникновение государства связывается здесь с отношениями между собственниками средств производства и непосредственными производителями, отношениями, соответствующими определенной степени развития производительных сил. Энгельс так характеризовал буржуазное общество: «Государство есть не что иное, как организованная совокупная власть имущих классов, землевладельцев и капиталистов, направленная против эксплуатируемых классов, крестьян и рабочих»^[12].

К. Маркс и Ф. Энгельс в соответствии с существовавшими производственными отношениями в первую очередь подчеркивали наличие у государства функции угнетения и показывали, что первоочередной задачей революции является слом буржуазной государственной машины.

Неоконсерваторы часто упоминают марксистское положение об отмирании государства, говоря о том, что практика социалистических стран противоречит этому теоретическому положению. Ф. Энгельс в работе «Происхождение семьи, частной собственности и государства» пишет о том, что государство не существовало вечно, что оно складывалось по мере разделения общества на классы. На определенной же ступени развития общества, на такой ступени развития производства, когда существование классов станет тормозом развития производства, оно исчезнет. «Общество, которое по-новому организует производство на основе свободной и равной ассоциации производителей, отправит всю государственную машину туда, где ей будет тогда настоящее место: в музей древностей, рядом с прялкой и с бронзовым топором»^[13]. В другой своей работе — «Развитие социализма от утопии к науке» Энгельс говорит о том, что «на место управления лицами становится управление вещами и руководство производственными процессами. Государство не «отменяется», оно отмирает»^[14]. Ни у Маркса, ни у Энгельса нет речи о том, что все это произойдет непосредственно после социалистической революции. Как известно, в «Критике Готской программы» Маркс указывал, что «между капиталистическим и коммунистическим обществом лежит период революционного превращения первого во второе. Этому периоду соответствует и политический переходный период, и государство этого периода не может быть ничем иным, кроме как революционной диктатурой пролетариата»^[15].

Можно спорить о том, не слишком ли оптимистически оценивал Энгельс процесс и темпы отмирания государства. Но несомненно, что классики марксизма не были глашатаями всемогущества государства. В Парижской коммуне они высоко ценили то, что она назначала на все должности по управлению, в суд, народное просвещение лиц, выбранных в результате всеобщего голосования, то, что она платила всем должностным лицам такую же зарплату, какую получали другие рабочие. Во «Введении», написанном Энгельсом к работе «Гражданская война во Франции» Маркса, говорится о том, что подобная практика демократической государственной власти способствовала разрушению суеверной веры в государство: «По учению философов, государство есть «осуществление идеи» или, переведенное на философский язык, царство божие на земле, государство является таким поприщем, на котором осуществляется или должна осуществиться вечная истина и справедливость… В действительности же государство есть не что иное, как машина для подавления одного класса другим, и в демократической республике ничуть не меньше, чем в монархии. И в лучшем случае государство есть зло, которое по наследству передается пролетариату, одержавшему победу в борьбе за классовое господство; победивший пролетариат, так же, как и Коммуна, вынужден будет немедленно отсечь худшие стороны этого зла, до тех пор, пока поколение, выросшее в новых, свободных общественных условиях, окажется в состоянии выкинуть вон весь этот хлам государственности»^[16].

«Новые философы» и неоконсерваторы нападают на представления К. Маркса и Ф. Энгельса о государстве, но основной огонь своей критики они направляют против книги «Государство и революция» В. И. Ленина. В этой работе Ленин, опираясь на положения Маркса и Энгельса, подчеркивает, что государство возникло в результате непримиримых классовых противоречий, что оно есть средство насилия и угнетения. В противовес оппортунистам Ленин говорит о необходимости революционного насилия: «Смена буржуазного государства пролетарским невозможна без насильственной революции. Уничтожение пролетарского государства, т. е. уничтожение всякого государства, невозможно иначе, как путем «отмирания»^[17].

В годы гражданской войны на первый план, естественно, выступает насильственная функция государства, но этот вопрос В. И. Ленин все время связывает с вопросом о большинстве и меньшинстве. «…При переходе от капитализма к коммунизму-подавление еще необходимо, но уже подавление меньшинства эксплуататоров большинством эксплуатируемых. Особый аппарат, особая машина для подавления, «государство» еще необходимо, но это уже переходное государство, это уже не государство в собственном смысле, ибо подавление меньшинства эксплуататоров большинством вчерашних наемных рабов дело настолько, сравнительно, легкое, простое и естественное, что оно будет стоить гораздо меньше крови, чем подавление восстаний рабов, крепостных, наемных рабочих, что оно обойдется человечеству гораздо дешевле»^[18].

В работе «Пролетарская революция и ренегат Каутский» В. И. Ленин выступает против тезиса о «чистой демократии» и вновь заявляет о том, что диктатура пролетариата есть пролетарская демократия, или демократия бедных. В Советском Союзе государственная власть находится в руках Советов, ставших органами государственной власти. Это значит, что в управление государством вовлекаются десятки миллионов граждан и деятельность государственной машины становится значительно демократичнее, чем при капитализме. Ленин, возражая бельгийскому оппортунисту Вандервельде, подчеркивает: «Управление людьми исчезнет и уступит место администрированию вещами лишь тогда, когда отомрет всякое государство. Этим сравнительно отдаленным будущим Вандервельде загромождает, затеняет задачу завтрашнего дня: свержение буржуазии»^[19].

В. И. Ленин считал вопрос о так называемой представительной демократии второстепенным не потому, что якобы не признавал представительную систему, а потому, что при сложившихся тогда международных условиях многопартийная система представляла, по его мнению, угрозу социализму. Он считал Советы органами самоуправления трудящихся и был убежден, что они смогут представлять интересы большинства. При этом у него не было сомнений в том, что партия стоит на страже пролетарской демократии и поддерживает самую тесную связь с массами. В этих рамках он считал необходимым согласовывать свободу индивида с целями, поставленными обществом, тем более что сам индивид под влиянием изменений всемирно-исторического масштаба тоже стал иным.

В 30-е годы культурные и экономические функции социалистического государства получили развитие, однако в результате догматических искажений усилились бюрократические черты и возросла функция подавления под лозунгом усиления классовой борьбы, направленной не только против истинных врагов социализма. XX съезд КПСС подверг критике такое представление о государстве, и за прошедшие с тех пор десятилетия социалистическая демократия получила дальнейшее развитие. Социально-экономическое развитие сопровождалось усилением экономической, планирующей и культурно-идеологической функций государства. Однако буржуазная, в том числе и неоконсервативная, пропаганда не желает замечать позитивных изменений, происшедших за последние десятилетия в социалистических странах. Показателем демократии для нее является исключительно осуществление таких прав, как свобода слова и печати и т. д. Однако она даже пе ставит вопроса о том, как осуществляются эти права с точки зрения интересов широких народных масс, как реализуются экономические, социальные, культурные права масс, ибо все это, по мнению буржуазных идеологов, не относится к содержанию демократии.

То, что «общество всеобщего благоденствия» на протяжении длительного времени выступало как цель буржуазного либерализма и социал-демократии, доказывает, что и при капитализме на повестке дня оказалось практическое обеспечение экономических и культурных прав человека. Неоконсерватизм именно эту тенденцию считает вредной, поэтому не только социализм, но и буржуазное «государство всеобщего благоденствия» отождествляет с тоталитарным государством.

Несмотря на пропаганду, развернутую против государственного вмешательства, было бы наивно думать, что неоконсерваторы или «новые правые» отказываются от государства и особенно от его функции подавления. Там, где та или иная разновидность консерватизма приходит к власти, там усиливаются авторитарные устремления государства, а государственные учреждения используются для проведения агрессивной внутренней и внешней политики.

Система ценностей, идеология, мифология

Как мы уже говорили, под воздействием «новых левых» в начале 70-х годов часть буржуазных идеологов стала высказывать мысли о том, что основным средством реконструкции идеологии является преобразование сознания, создание новой системы ценностей, культурная революция. Именно к их числу относится большинство теоретиков неоконсерватизма и «новых правых».

Напомним появившуюся в 1976 г. книгу Д. Белла «Культурные противоречия капитализма», в которой осуждается буржуазный индивидуализм, ибо он привел, с одной стороны, к авангардистскому модернизму, с другой стороны — к потребительскому гедонизму масс и подорвал основы пуританской морали. Эта мораль призывала к самоотверженности, жертвенности, ответственности, и под ее знаменем формировалась либеральная политика. Белл, подобно И. Кристолу и другим, ищет моральное обоснование капитализма, которое он надеется найти в религии и в некой новой политической философии. Американский неоконсерватизм мечется между требованиями современности и архаичностью фундаментализма. Но наибольшее влияние он оказывает тогда, когда сближается с традиционализмом.

Что касается Англии, то длительное существование там консерватизма облегчает выявление системы ценностей, способствовавшей обновлению, которое хотели бы провести его сторонники. Р. Скратон в своей уже упоминавшейся нами работе «Смысл консерватизма» утверждает, что консерватизм «возникает непосредственно из ощущения, что человек относится к некой непрерывной и уже до него существовавшей общественной системе, и этот факт является наиболее важным для определения того, что надо делать»^[20]. Наиболее характерные черты консервативной системы ценностей в области политики Скратон видит в способе применения власти, в признании авторитета, традиций, государства, частной собственности, но он готов признать и такую систему общественных институтов, которая располагает определенной автономией, готов признать профсоюзы, которые примиряют интересы разных слоев. О моральном поведении в духе консерватизма Скратон говорит следующее: «Это признание такого устройства, которое отдает преимущество общему перед частным, общественному перед индивидуальным, привилегиям перед правом»^[21]. Такое исконно традиционалистское, консервативное поведение он подкрепляет популизмом, то есть консервативно-религиозным мироощущением масс.

На Европейском континенте формирование неоконсервативной системы ценностей идет более сложным путем, ведь здесь консервативной позиции в последние десятилетия был нанесен серьезный удар, и она в немалой степени скомпрометировала себя. Среди части неоконсерваторов определенная роль отводится религии, другие более охотно опираются на светские традиции. Весьма характерно, что во Франции прошла дискуссия по вопросу, какая религия может способствовать созданию соответствующей системы ценностей. Некоторые (например, Б. А. Леви) ссылались на монотеизм, на иудео-христианское наследие, другие же пытаются возродить индоевропейскую мифологию и провозглашают наступление нового язычества. В обоих случаях жаждут возрождения мифологии и убеждены, что именно таким путем можно достичь необходимого изменения сознания и принятия новых моральных ценностей. Миф трактуется при этом как фактор, определяющий модель поведения человека, а мифология выступает в качестве такой системы мыслей и чувств, которая придает бытию значение и смысл.

Не удивительно поэтому, что неоконсерватизм примыкает к тем философским и религиозным течениям, которые способствуют возрождению мифологии. Именно так в арсенале неоконсерватизма оказались Ницше, Шелер, Дюмезиль. Этим же объясняется мода на философскую антропологию Гелена, связывающего проблематику мифов с природой человека. Миф у Гелена есть творение человека, не оторвавшегося от своего биологического бытия. У неоконсерваторов, а особенно у «новых правых» миф может быть связан с нацией, но для многих из них миф является современным, если он распространяется на всю Европу. С точки зрения форм поведения наиболее ценным они считают героизм, который у некоторых теоретиков сочетается со стоицизмом и даже с определенным трагическим мироощущением.

Неоконсерваторы и «новые правые» считают систему ценностей, основанную на мифологии, способной не только оказывать воздействие на мировоззрение, поведение и образ жизни людей, но и стать таким идеологическим оружием, при помощи которого можно преобразовать весь общественный порядок, вернуть капитализм к его истокам или еще дальше, содействовать созданию общности людей, базирующейся на человеческой природе.

Такие устремления находят поддержку религиозных, политических и культурных институтов в тех странах, где в последние годы идеологические столкновения не принимали особенно острого характера и где религия по-прежнему оказывает сильное воздействие на массы. В некоторых странах эти попытки встречают скептическое отношение или противодействие. Тем самым дают себя знать прежние и новые противоречия не только между марксизмом и буржуазной идеологией, но и в рамках самой буржуазной идеологии.

Вся изложенная здесь система идей противостоит прогрессивному образу мыслей, который начал формироваться, если не уходить слишком глубоко в историю, со времен Ренессанса и ставил перед собой цель освободить человека экономическими, социальными, научными средствами. Именно поэтому мы убеждены, что противодействие неоконсерватизму и «новым правым» является задачей не только марксистов.

1. Sinai R. The Decadence of the Modern World. Cambridge. Mass., 1978. ↑
2. Цит. по: Valóság, 1980, N 2. ↑
3. Erdös Р. Az amerikai gazdaság háború utáni nem klassikus tÍpusú válsága. — Közgazdasági Szemle, 1980, N 12. ↑
4. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 1, с. 139. ↑
5. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 13, с. 7. ↑
6. Там же. ↑
7. Бабёф Г. Соч. В 4-х т. М., 1977, т. 3, с. 521—522. ↑
8. Там же, с. 521. ↑
9. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 19, с. 20. ↑
10. Там же, с. 19. ↑
11. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 22, с. 199. ↑
12. Там же, т. 18, с. 253. ↑
13. Там же, т. 21, с. 173. ↑
14. Там же, т. 19, с. 225. ↑
15. Там же, с. 27. ↑
16. Там же, т. 22, с. 200—201. ↑
17. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 33, с. 22. ↑
18. Там же, с. 90. ↑
19. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 37, с. 337—338. ↑
20. Scruton R. The Meaning of Conservatism, p. 21. ↑
21. Ibid., p. 189. ↑