Существенные изменения в американской буржуазной политологии происходят в период между двумя мировыми войнами, и главным образом после Великой Октябрьской социалистической революции, которая поставила монополистическую буржуазию США перед необходимостью повысить авторитет и привлекательность своих политических идей, а заодно и выработать практические рекомендации по совершенствованию механизма политической власти капиталистического общества. На состояние и развитие политической науки США, на профессиональную и общественно-политическую деятельность американских политологов в этот период несомненное влияние оказывают «великая депрессия» и «новый курс Рузвельта», а также возникновение в ряде стран Западной Европы фашистских и авторитарных режимов. «Как могли политологи оставаться в стороне, — пишут А. Соумит и Дж. Таненхаус, — когда Великая депрессия и Новый курс угрожали и соответственно перестраивали политическую, социальную и экономическую структуру американской системы? Кто мог серьезно отстаивать нормативный нейтралитет перед лицом коммунизма, фашизма и национал-социализма?»^[1].

Суть происходящих в данный период изменений состоит прежде всего в попытке американских буржуазных политологов придать научный характер своей области знания. Движение в защиту научности американской буржуазной политологии связано с именем Чарльза Мерриама. В ряде своих работ, в том числе таких, как «Современное состояние исследования политики» (1921 г.) и «Новые аспекты политики» (1925 г.), Ч. Мерриам доказывал необходимость «перестройки методов политического исследования и достижения больших результатов в теоретических и практических областях»^[2]. Отнюдь не отказываясь от историко-сравнительного и юридического подходов к исследованию политики, он всячески призывал к более широкому использованию психологических и статистических методов. Повышение научной значимости политической науки, по мнению Ч. Мерриама, могло бы способствовать «раскрепощению политических возможностей человеческой натуры», «устранению или сведению к минимуму» войны, революций и «несовершенства в регулировании отношений между индивидами и классами». Оно позволило бы справиться со «взяточничеством, грабежами, эксплуатацией, бездействием, возникающим от неспособности преодолеть инерцию и тупик», а также с другими злостными явлениями, ведущими к «снижению производительности и доброжелательности, каждая из которых влияет на другую в процессе формирования высшего человеческого благополучия»^[3].

Апеллируя к повышению научной значимости политической науки, Ч. Мерриам в такой же степени отстаивал важность научного характера самой практической политики. Будучи предан идеалам и ценностям американского буржуазного общества, он наивно полагал, что между ними и их осуществлением в условиях научной политики не может быть никаких потенциальных конфликтов. Ч. Мерриам был твердо убежден, что политическая наука и демократия идут рука об руку. «Политика джунглей и научное исследование политики, — писал он, — несовместимы; они не могут жить в одном и том же обществе»^[4]. Отдавая должное сделанному выводу, можно лишь удивляться тому упорству, с которым тогдашние и сегодняшние американские буржуазные политологи стремятся его опровергнуть. Нельзя не отметить также чрезмерную идеализацию американского буржуазного общества самим Ч. Мерриамом, который, как справедливо замечает С. А. Егоров, критерий научности политологии «недвусмысленно связывает с ее способностью служить американским буржуазно-демократическим ценностям и принципам и выступать орудием совершенствования американской демократии», ассоциируемой «с научным прогрессом и своего рода научной „истиной” в социальной сфере, оптимальным вариантом политических отношений»^[5].

Другим приверженцем научной политики был Уильям Манро, который в ее обосновании пошел дальше, чем Ч. Мерриам. Он пытался связать политику с действием нераскрытых (а потому до определенной поры «невидимых») фундаментальных законов, определяющих политическое поведение индивидов и групп в обществе. В работе «Невидимое правление» (1927 г.) У. Манро писал, что «существуют непреклонные законы, которые контролируют общее направление человеческого прогресса», что такого рода законы должны быть и в политике, ибо законы есть нечто «самое универсальное, что свойственно каждому явлению. Все в природе склонно развиваться периодично, волнообразно либо циклично». Фундаментальные законы политики, добавлял он, из «невидимых» могли бы стать «хорошо видимыми», если бы политолог вместо «методологического альянса» с философами и социологами, «компанию которых он обычно поддерживает в ущерб собственному поиску истины», принял «методологию и объективность ученых»^[6].

В президентском послании Американской ассоциации политической науки, озаглавленном «Физика и политика — проверенная старая аналогия», У. Манро отмечал, что политическая наука должна развиваться по аналогии с физикой, чтобы избавиться от «интеллектуальной неискренности» по поводу естественных прав, согласия управляемых, правления с помощью общественного мнения, равенства людей, свободы конкуренции и т. п. Политическая наука должна отыскать «понятия, которые выдержат испытания действием, и на их основе перестроить себя путем основательного изучения фактов». Как это было в физике, политическая наука должна идти от видимых, крупномасштабных явлений к явлениям микромасштабным, «к невидимым и до сих пор пока весьма игнорируемым силам, посредством которых конкретный гражданин побуждается к действию и контролируется»^[7]. К такого рода силам У. Манро относил географический, расовый и экономический детерминизм, а также так называемый «закон маятника», согласно которому «крайности всегда перерастают в противоположности». Опираясь на этот закон, У. Манро сделал вывод, что «вся история фактически может быть разделена на периоды в зависимости от двух главных типов развития — центробежного и центростремительного»^[8]. У. Манро не был уверен, что предсказания, основанные на фундаментальных законах, могут обеспечить политической науке строгость и определенность, свойственную точным наукам, потому что «константы» человеческой природы в той или иной степени «модифицируются опытом и влияниями окружающей среды». И тем не менее он считал, что эти предсказания могут способствовать «построению науки человеческого поведения», призванной объяснять человеческие дела и поступки^[9].

Анализ взглядов У. Манро не оставляет сомнений в том, что многие его суждения рациональны по смыслу и свидетельствуют о реалистическом подходе к исследованию политики. Однако было бы неверным на этом основании утверждать, что У. Манро вышел за рамки теоретических и методологических установок буржуазной политической науки и встал на позиции материалистического понимания политики. Дело в том, что он не видел (да, видимо, и не хотел видеть) решающую силу политики в народе. Ничего не говорил У. Манро и о классах, а также классовой борьбе как движущих силах политической истории. «Если бы я думал, — писал он, —что голос народа есть голос Бога, я бы испытывал сильное желание стать атеистом»^[10].

Убежденным сторонником сциентизма в американской буржуазной политологии анализируемого периода был также Дж. Кэтлин, который в этом отношении считал себя даже политологом-экспериментатором. В своей работе «Наука и метод политики» (1927 г.) он пытался дать более четкое по сравнению с другими американскими политологами обоснование научной политики. Если Ч. Мерриам для такого обоснования обращался к психологии и статистике, У. Манро — к физике, то Дж. Кэтлин обратился к экономике. Как экономисты сместили фокус своего исследования с делового предприятия к абстрактной конструкции «экономический человек», так и политологи, по его мнению, должны перейти от традиционного анализа государства к абстрактной конструкции «политический человек». «Экономическим человеком» движет воля потреблять или владеть, поэтому экономисты имеют дело с производством и обменом товаров. «Политическим человеком» движет воля господствовать, стремление сделать свою волю преобладающей над волей других сограждан. Соответственно предметом политики, пояснял Дж. Кэтлин, должна быть власть, а «политическая арена» — своего рода «рынком» для нее^[11].

Говоря об аналогии между экономикой и политикой, Дж. Кэтлин осознавал, что она может быть проведена с определенной натяжкой. Понимал он также и то, что его стремление найти какую-то стандартную единицу для измерения политики сопряжено с большими трудностями и будет встречено политологами отнюдь не однозначно. Экономика, как известно, в этом отношении имеет меньше проблем в сравнении с политикой, ибо стоимость товаров может быть выражена в деньгах. А что может служить мерилом власти? В примитивных политических обществах более или менее очевидным ее показателем выступает физическая сила, олицетворенная в различного рода военных и принудительных учреждениях. Что же касается цивилизованных обществ, то здесь, по мнению Дж. Кэтлина, дело обстоит намного сложнее. Хотя социальный статус и деньги, писал он, подчас и используются в таких обществах в качестве косвенного мерила политической власти, тем не менее решающая роль в этом деле принадлежит якобы не им, а «голосованию». Будучи вынужденным признавать, что голосование нередко носит формальный характер, что оно отнюдь не всегда правильно отражает расстановку политических сил в обществе, что было бы глубоко нереалистично предполагать, будто голоса избирателей — это «монеты равной чистоты» и т. д., Дж. Кэтлин в то же время утверждал, что голосование — это и есть тот самый «балансир поддержки и оппозиции», который только и может служить «показателем политической власти»^[12]. Значительная часть работы Дж. Кэтлина была посвящена доказательству политологии как науки. Он считал, в частности, что в политологии вполне возможно сформулировать такие принципы, которые превратят данную область знания из «конгломерата исторических экскурсов, прекраснодушных слов о “свободе” и т. п, дебатируемых вопросов, приготовленных для партийной платформы», в науку «предсказания». Под «предсказанием» Дж. Кэтлин имел в виду суждение типа «если это сделано, значит то случится»^[13]. Тот факт, что подобного рода принципы не были выработаны в американской политологии, по его мнению, объясняется, с одной стороны, неудачами политологов четко определить рамки своей области знания, а с другой — неадекватностью ее методов. Превращению политологии в науку, добавлял Дж. Кэтлин, мешал и так называемый ценностный подход к исследованию политической жизни. Подлинная политическая наука, писал он, должна быть свободна от ценностей. Она должна интересоваться средствами, а не целями. Задачей политолога не является «обучение людей политическим ценностям» подобно тому, как «задачей учителя скульптуры не является обучение своих учеников характерным чертам и идеалам художественного выражения. Его дело состоит в том, чтобы хорошо научить принципам техники, а также рассказать, что можно и нельзя сделать с определенным материалом»^[14].

32

зз

3 4

Сциентистскому направлению в американской буржуазной политологии в рассматриваемый период отчетливо противостояло антисциентистское направление в лице таких его представителей, как Уильям Эллиотт, Эдвард Корвин и Чарльз Бирд. Наиболее последовательно позиция антисциентистов была представлена в работах У. Эллиотта, и прежде всего таких, как «Прагматический мятеж в политике» (1928 г.) и «Возможности науки о политике: с особым акцентом на методы, предложенные Уильямом Манро и Джорджем Кэтлином» (1931 г.) Не считая себя поклонником традиционной политической науки, У. Эллиотт в то же время весьма строго критиковал сциентистский подход к политике. Сторонники сциентизма, отмечал он, «вследствие естественной зависти пытались заполучить кое-что от престижа, которым упивается экспериментальная наука в современном мире»^[15]. Не столь значим тот факт, как они пытались это сделать, подчеркивал У. Эллиотт. Важно иметь в виду то, что исследование политики никогда не может превратиться в такую науку. Политическая наука «не имеет никакого постоянного измерителя, которому поддаются измеряемые величины». Она не может быть истолкована в универсализированных абстракциях, поскольку имеет дело с явлениями, уникальными по своей сущности и не поддающимися экспериментированию, а также с процессами, чрезвычайно сложными по своему характеру и не укладывающимися в рамки «жестких детерминистских законов»^[16].

Стремление открыть объективные законы, по мнению У. Эллиотта, породило нездоровую тенденцию выхватывать политические явления из общего культурного контекста^[17]. Не меньшим злом было также отсутствие у многих политологов достаточно глубокого понимания того, что делают психологи, социологи, экономисты и статистики, «чтобы помешать настойчивому навязыванию нам псевдонаучных результатов»^[18]. Особенно ошибочным У. Эллиотт считал ценностно-нейтральный подход к политике. Политическая наука, писал он, независимо от того, что ей еще предстоит сделать, не должна порывать свою традиционную связь с практической политикой и идеальными целями управления. Для представителя политической науки отказаться от обсуждения вопроса о политических ценностях означало бы то же самое, что «для философа заниматься абстрагированием в пустоте». Ошибка сторонников сциентистского направления в вопросе о ценностях, пояснял У. Эллиотт, состоит в том, что они «втянули» эти ценности в сферу своего обсуждения «без критики и, что еще хуже, без осознания того, что это есть именно ценности, а не чистые факты»^[19].

Наряду с У. Эллиоттом антисциентистские идеи в американской буржуазной политологии того времени развивал также Э. Корвин. Как и У. Эллиотт, он считал, что на пути серьезного сциентистского экспериментирования в сфере политической науки перед учеными стоят большие трудности, обусловленные тем, что сциентизм абсолютизирует технические приемы науки, доводит их до крайностей. Имея в виду данное обстоятельство, Э. Корвин замечал, что для сциентизма всегда были характерны исключительно большое внимание к научному аппарату, повышенный интерес к шлифовке даже уже испытанных технических приемов. «Но все это делалось, — добавлял он, — по-видимому, ради самой игры»^[20]. Как и У. Эллиотта, Э. Корвина глубоко беспокоил вопрос об этическом и нормативном нейтралитете политической науки, который отстаивали представители сциентизма. Если развитие политической науки пойдет в данном направлении, отмечал он, то это будет отказом от ее высоких целей во имя осуществления сиюминутных задач. По убеждению Э. Корвина, подлинными задачами политической науки являются «критика и воспитание в их тесной связи с идеальными целями государства и с тем, как эти цели могут быть достигнуты». В той мере, в какой технические приемы продвигают вперед решение названных задач, в той мере оценивается и их значение для политической науки. Там, где технические приемы не могут способствовать реализации подобного рода задач, они должны быть отвергнуты как несоответствующие «истинному предназначению» политической науки^[21].

Важную роль в критике сциентистских установок в американской буржуазной политологии 20 — 30-х годов сыграл Чарльз Бирд. В президентском послании «Время, технология и творческий дух в политической науке» (1927 г.), адресованном Американской ассоциации политической науки, он отмечал, что две силы— время и технология — безжалостно разрушают старый порядок и лихорадочно придают целым социальным системам «неведомые до того калейдоскопические формы»^[22]. Чтобы противостоять этим силам, политологи должны развивать творческий дух в своей области знания. Сциентизм, по мнению Ч. Бирда, не способствует развитию такого духа, поскольку ориентирует политологов на однобокое исследование и накопление данных «по частным проблемам со ссылкой на специфические практические цели». Он, по существу, игнорирует смелые суждения, широкие обобщения и вторжение в «большие дела политики». «Исследование по научным формулам, — добавлял Ч. Бирд, — в математически измеряемых и логически описываемых понятиях уступает анализу не систематизаторов, поскольку оставляет нетронутой громадную армию движущих социальных сил, для которых такие слова, как убежденность, судьба, надежда, лояльность и предназначение, являются бледными символами»^[23]. Понятие нейтральной в моральном отношении политической науки шокировало Ч. Бирда как абсурдное. Будучи убежден, что «в политической науке не может быть никакой творческой работы без этики», он призывал к тому, чтобы «исследователи исследовали нравы самих исследователей»^[24]. На этом же основании Ч. Бирд отвергал методологические инновации сциентистов в пользу историцизма. Исторический метод, писал он в 1934 г., «есть единственный подход, открытый человеческому разуму», ибо в конечном счете размышлять можно только с помощью «понятий о вещах, которые знаешь и которые пришли из прошлого»^[25].

Дискуссия между сциентистами и антисциентистами в американской буржуазной политологии приобрела особенно острый характер в 20 — 30-е годы, после чего заметно пошла на убыль. Об этом свидетельствуют А. Соумит и Дж. Таненхаус, проанализировавшие большое количество материалов, опубликованных в журнале «American Political Science Review» в то время. Они пишут: «Тогда как с 1921 по 1932 г. почти каждый том названного журнала содержал дискуссию pro и contra сциентизма, в период с 1933 по 1940 г. проблема эта почти полностью исчезла с его страниц»^[26].

Несмотря на то, что дискуссия между представителями разных направлений в американской буржуазной политологии была ограничена сравнительно небольшими историческими рамками, влияние ее на развитие данной области знания нельзя недооценивать в силу следующих соображений. Прежде всего она способствовала тесному сближению американской буржуазной политологии с другими областям^ общественного и естественнонаучного знания. Особенно усиливается ее связь с буржуазной социологией, которая к тому времени уже достаточно твердо заявила о себе в лице таких авторов, как У. Томас и Ф. Знанецкий («Польский крестьянин в Европе и Америке», 1918—1921 гг.), Н. Андерсон («Бродяга», 1923 г.), Л. Вирт («Гетто», 1928 г.), Г. Зорбаф («Золотой берег и трущобы», 1929 г.) и др. В* работах социологов того периода, главным образом представителей Чикагской школы, которая по праву считалась сильнейшей в США, разрабатывается научный инструментарий социологических исследований. Так, в книге Роберта Парка и Эрнста Барджесса «Введение в социологию» (192Г г.) обосновываются такие социологические понятия, как «социальное взаимодействие», «коммуникация», «социальный процесс», «социальная система», «конкуренция», «конфликт», «ассимиляция», «приспособление», «личность» и т. д.

Беря на вооружение разработки названных и других социологов, американские политологи не ограничиваются простым их приложением к политике, а придают им специфическую направленность. Так, в книге Ч. Мерриама и Г. Госнелла «Неголосование: причины и методы контроля» (1924 г.) исследуются различные аспекты поведения избирателей в период выборных кампаний, отношение их к политическим партиям, отдельные проблемы политической идеологии и общественного мнения. А книга У. Липпмана «Общественное мнение» (1922 г.), посвященная роли стереотипов в формировании политического поведения индивидов, по существу заложила особое направление в американской буржуазной политологии^[27].

Не менее активно шло взаимодействие американской буржуазной политологии с психологией, которая благодаря работам Фромма, Уотсона, Миза, Холлуэлла, Янга и Скиннера также пустила глубокие корни в обществоведении США. В основе психоанализа названных и других американских авторов лежат идеи Зигмунда Фрейда, соответствующим образом приспособленные к социальной и политической действительности США. Согласно этим идеям, образование, столкновение, взаимодействие всех общественных отношений происходит вследствие психического. действия, и прежде всего подсознательных, инстинктивных влечений индивидов. Будучи перенесенными в политологию, идеи психоанализа привели к доминированию в среде американских исследователей психопатологической точки зрения, концентрирующей внимание на выяснении таких политических явлений, которые согласно действующим общественным нормам представляют собой патологию. Примером тому служит книга Г. Лассуэлла «Психопатология и политика» (1930 г), в которой исследуется влияние скрытых, подсознательных побуждений на политическую активность личности.

Тесная связь американской буржуазной политологии с социологией и психологией придала ей более действенный характер. Как отмечает С. А. Егоров, «интеграция политической науки с социологией и социальной психологией привела к образованию политической социологии, представители которой основное внимание уделяли изучению взаимоотношений политических процессов с социальной средой, исследованию социальной структуры, социально-политических институтов и процессов, групп и различных неформальных аспектов политики. Важная роль отводилась изучению мотивации индивидуального и группового поведения в политике»^[28].

Дискуссия между сциентистами и антисциентистами, далее, усилила прикладное значение американской буржуазной политологии, углубила ее эмпирическую направленность. Сама обстановка того времени, пишут А. Соумит и Дж. Таненхаус, предоставила политологам хорошую возможность проверить свои выводы и оценки на практике, а также весьма критически подойти ко «многим своим привычным представлениям относительно природы управленческого процесса». Впервые со времени основания американской политической науки, добавляют они, научные исследования в этой области получили широкое признание. «Впервые также появилось болезненное осознание внутренней несовместимости нескольких ролей, которые политологи традиционно стремились играть»^[29].

Подтверждением сказанному является создание в 1927 г. членами Американской ассоциации политической науки специального Комитета по политике, который просуществовал до 1937 г. и внес существенный вклад в развитие сотрудничества между политологами и практическими политиками. Уже в год своего основания этот Комитет получил от «Карнедши корпорейшн» 7,5 тыс. долл. для изучения вопроса о том, как превратить Американскую ассоциацию политической науки в «более мобильный, более четкий, более эффективный» инструмент политики^[30]. В последующие годы ему было выделено еще 67,5 тыс. долл. «Для тех дней, — отмечают А. Соумит и Дж. Таненхаус, — это была царственная сумма, которая позволила (Комитету по политике. — А. Ф.) вырвать у ассоциации необычайно большую часть власти»^[31]. Указанная сумма была использована для таких целей, как «организация и координация научных исследований, осуществление широкой программы взрослого и государственного школьного обучения, публикация полученных данных, кратких изложений законодательных актов и других государственных документов, надзор за подготовкой и размещением, политологов в государственной службе»^[32].

Усилению прикладного значения американской буржуазной политологии в 20—30-е годы способствовало широкое использование эмпирических методов исследования, и прежде всего таких, как: статистический анализ различного рода материалов, в особенности избирательных кампаний; опросы населения с помощью специально подобранных тестов, в том числе зондаж мнения до, во время и после выборов; наблюдения политического поведения, проводимые в естественных и экспериментальных условиях. Типичным примером эмпирического подхода к политике является работа С. Райса «Количественные методы в политике» (1928 г.), получившая широкое признание среди американских политологов. Эмпирическое направление в американской буржуазной политологии приобрело особенно сильное развитие в рамках Чикагского университета. Оно было связано с изучением этнических меньшинств, отклоняющегося поведения, с улучшением социальных служб и исследованием средних городов и городов-гигантов. Это направление породило множество статистических данных, зачастую несопоставимых друг с другом из-за отсутствия общих исходных теоретических предпосылок. Выразителем идеологии этого направления в американской буржуазной политологии стала школа позитивизма, истоки которой восходят к учению французского социолога Огюста Конта. Эмпирическое направление подготовило соответствующую почву для становления и утверждения специального методологического направления в американской буржуазной политологии — бихевиоризма, споры по поводу которого продолжаются по сей день (см. § 3 гл. I данной книги).

Усиление прикладного значения американской буржуазной политологии сопровождалось ростом численности и повышением квалификации самих политологов. Так, если в 1920 г. численность только членов Американской ассоциации политической науки, которая отнюдь не охватывала всех политологов страны, составляла 1300 человек, то к 1945 г. она возросла до 3300 человек^[33]. В свою очередь, если за период с 1926 по 1935 г. докторов политической науки в США было подготовлено 530 человек, то за период с 1936 по 1945 г. — уже 654 человека^[34]. Соответственно значительно увеличилось и количество вузов по подготовке политологов, а также центров по исследованию политики на общегосударственном и местном уровне^[35]. Существенно расширилась издательская база американских политологов, а также возрос объем специальной литературы по актуальным проблемам внутренней и внешней политики. С 1939 г., например, стал выпускаться новый журнал под названием «Journal of Politics». Появилась серия крупных публикаций, в том числе книги Гарольда Госнелла («Негритянские политики», 1935 г., «Организационная политика: чикагская модель», 1937 г.), Роя Пила («Политические клубы города Нью-Йорк», 1935 г.), Элмера Штатшнайдера («Политика, давление и тариф», 1935 г.), Эвери Лайзерсона («Административное регулирование», 1942 г.), Фредерика Шумана («Международная политика», 1933 г.), Квинси Райта («Причины войны и условия мира», 1935 г., «Исследование войны», 1942 г.), Гарольда Лассуэлла и Дороти Блюменсток («Мировая революционная пропаганда», 1939 г.).

И наконец, дискуссия между представителями разных направлений в американской буржуазной политологии оказала заметное влияние на активизацию теоретической деятельности советологов в США, которые к тому времени уже весьма «преуспели» в своих попытках дискредитировать теорию и практику социализма. Как известно, первым крупным советологическим центром в США был Гуверовский институт по проблемам войны, революции и мира, созданный в 1919 г. при Стэнфордском университете. Главная задача этого института, по свидетельству буржуазных идеологов, состояла в «исследовательской работе и публикации, которые должны вскрыть зло учения Карла Маркса — будь то коммунизм, социализм, экономический материализм или атеизм»^[36].

Гуверовский институт оказался обладателем большой коллекции важных документов и рукописей, включавшей: архив руководства меньшевиков; документы Колчака, Деникина, Врангеля и Юденича; часть архива царской охранки (1895 — 1917 гг.), которая была вывезена в США бывшим послом Временного правительства России во Франции В. А. Маклаковым^[37]. Опираясь на эту коллекцию и используя услуги многих белоэмигрантов, нашедших приют в США, институт осуществил немало идеологических акций (в особенности в 20 — 30-е годы), направленных на подрыв общественного и политического строя СССР, на очернение его внутренней и внешней политики. Свидетельством тому являются многолетние писания Керенского, Родзянко, Сазонова, Милюкова и других ярых противников нашей страны^[38].

Другим, не менее крупным советологическим центром в США стал институт Брукингса, в состав которого в 1927 г. вошли: Институт правительственных исследований, основанный еще в 1916 г., Институт экономической теории, созданный в 1922 г., и Высшая школа экономики и управления Брукингса. Задачи этого института носили явно выраженный политикоприкладной характер и состояли в том, чтобы быть: центром по проведению важнейших исследований; хорошо отлаженным издательством, способным самостоятельно выпускать большое количество книг; высшей школой для государственных служащих, где проводятся конференции и семинары по общественно- политическим проблемам; резервуаром, из которого рекрутируются работники правительственного аппарата^[39]. Надо сказать, что институт Брукингса, как до, так и после второй мировой войны, с большим рвением выполнял эти задачи, последовательно наполняя их антисоветским смыслом и всецело подчиняя общей антикоммунистической стратегии США. Не случайно, отдавая должное этому институту, президент США Л. Джонсон в связи с 50-летием его образования отмечал: «Вы — национальное учреждение, настолько нужное, по крайней мере исполнительному аппарату и, я полагаю, конгрессу и всей нации, что, если бы вас не было, нам пришлось бы просить кого-то создать вас»^[40].

Об активизации деятельности советологов США в период между двумя мировыми войнами свидетельствуют не только названные институты, но и обширная литература, посвященная формам и методам ведения идеологической борьбы против СССР, негативному истолкованию происходивших в нашей стране общественно-политических процессов. Как отмечает в данной связи П. А. Николаев, общее количество книг и крупных статей, опубликованных американскими авторами по проблемам психологической войны в 1934—1943 гг., составило более 2500 наименований^[41]. Наряду с уже упомянутой книгой У. Липпмана «Общественное мнение» (1922 г.), в которой идет речь о формировании различного рода стереотипов, эта литература включает в себя книги таких известных авторов, как Г. Лассуэлл («Техника пропаганды в мировой войне», 1927 г.) и Л. Доуб («Пропаганда: психология и техника», 1935 г.). В работах указанных авторов разрабатываются основы американской буржуазной пропаганды и контрпропаганды, предпринимаются попытки подвести теоретическую базу под психологическую войну, которую США в те годы вели против СССР.

Антисоветским содержанием пронизаны в тот период и работы, в которых анализируется политическая культура СССР. Таковы, в частности, книги С. Харпера («Гражданское обучение», 1929 г.), («Становление большевиков», 1931 г.) и Р. Фулона-Миллера («Разум и лицо большевизма», 1928 г.). Характеризуя эти работы, американский политолог Р. Такер откровенно признает, что они были «не просто „исследованием культурной жизни в Советской России”, как об этом заявляли авторы названных книг, а исследованием коммунизма в его ранние годы под углом зрения культурной трансформации России»^[42].

Сказанное подтверждает вывод С. И. Попова, что антисоветизм возник «из антибольшевизма, а затем слился с ним в одно неразрывное целое»^[43], а также дает основание утверждать, что антисоветизм неотделим от американской буржуазной политологии, как бы против этого ни возражали ее отдельные представители. Он составляет неотъемлемую часть этой политологии, ее весьма существенный компонент.

1. Somit A., Tanenhaus J. The Development of American Political Science. P. 135. ↑
2. American Political Science Review. 1921. Vol. 15. P, 174. ↑
3. Merriam Ch. New Aspects of Politics. Chicago, 1925. P. VII—IX. ↑
4. Ibid. P. 247. ↑
5. Современная буржуазная политическая наука: Проблемы государства и демократии. С. 82. ↑
6. Цит. по: Somit A., Tanenhaus J. The Development of American Political Science. P. 113. ↑
7. American Political Science Review. 1928. Vol. 22. P. 40. ↑
8. Цит. no: Somit A., Tanenhaus J. The Development of American Political Science. P 114. ↑
9. Ibid. ↑
10. Ibid. Р. 113. ↑
11. Catlin G. Science and Method of Politics. 1927. P. 244. ↑
12. Ibid. Р. 245—277. ↑
13. Ibid. Р. 112. ↑
14. Ibid. Р. 298—299. ↑
15. Elliott W. The Possibility of a Science of Politics: With Special Attention to Methods Suggested by William B. Munro and George E. G. Gatlin//Methods in Social Science / Ed. by S. Rice. New York, 1931. P. 72. ↑
16. Ibid. P. 79. ↑
17. Ibid. P. 91. ↑
18. Ibid. P. 86. ↑
19. Ibid. P 89—90. ↑
20. Corwin Е. The Democratic Dogma and the Future of Political Science // American Political Science Review. 1929. Vol. 23. P. 588. ↑
21. Ibid. P. 591—592. ↑
22. Beard Ch. Time, Technology and the Creative Spirit in Political Science//American Political Science Review. 1927. Vol. 21. P. 6. ↑
23. Ibid. P. 6—9. ↑
24. Beard Ch. Book Review//American Political Science Review. 1933. Vol. 27. P. 118. ↑
25. Beard Ch. The Historical Approach to the New Deal//American Political Science Review. 1934. Vol. 28. P. 12. ↑
26. Somit A., Tanenhaus J. The Development of American Political Science. P. 122. ↑
27. В сфере общественного мнения, отмечал У. Липпман, господствуют стереотипы, устойчивые представления с сильной эмоциональной окраской. Эти стереотипы он называл «крепостью нашей традиции, за стенами которой на занимаемой позиции мы можем и дальше чувствовать себя в безопасности» (Lippman W. Public Opinion. New York, 1938. P. 96). ↑
28. Современная буржуазная политическая наука: Проблемы государства и демократии. С. 84—85. ↑
29. Somit A., Tanenhaus J. The Development of American Political Science. P. 89. ↑
30. Ibid. P. 98. ↑
31. Ibid. P. 99. ↑
32. Ibid. ↑
33. Ibid. Р. 91. ↑
34. Ibid. Р. 102. ↑
35. По подсчетам А. В. Дмитриева, за два десятилетия между мировыми войнами в университетах США было создано 30 институтов и бюро по изучению политики (Дмитриев А. В. Политическая социология США: Очерки. С. 7). ↑
36. Цит. по: Николаев П. А. Зловещий альянс: Советология на службе психологической войны. Л., 1980. С. 26. ↑
37. Там же. С. 44. ↑
38. См.: Марушкин Б. И. Советология: Расчеты и просчеты. М., 1976. С. 39—41. ↑
39. См.: Диксон П. Фабрики мысли. М., 1976. С. 368. ↑
40. Там же. С. 367. ↑
41. Николаев П. А. Зловещий альянс: Советология на службе психологической войны. С. 138. ↑
42. Tucker R. Culture, Political Culture and Communist Society // Political Science Quarterly. 1973. Vol. 88, N 2. P. 183. ↑
43. Попов С. И. Антикоммунизм — идеология и политика империализма. М., 1985. С. 147. ↑