§ 1. Особенности концепций политического образа жизни в американской политологии и их эволюция

Политологическое обоснование образа жизни, хотя и не противостоит социологическому и экономическому его обоснованию в американском буржуазном обществоведении, тем не менее имеет свои особенности, которые состоят в следующем.

1. Политологическое обоснование образа жизни в буржуазной литературе характеризуется гораздо большей фрагментарностью и эклектичностью, нежели обоснование социологическое и экономическое. Оно строится на основе множества мало связанных между собой, а подчас и весьма противоречивых концепций, разрабатываемых представителями различных школ и направлений в буржуазной политологии. Среди них особенно выделяются такие школы и направления, как позитивизм, прагматизм и политический реализм, технократизм, менеджеризм, либерализм, консерватизм и радикализм. Сами буржуазные политологи множественность школ, направлений и теорий, с пбзиций которых они обосновывают существующий в условиях капитализма образ жизни, преподносят как доказательство, с одной стороны, его многоплановости, а с другой — непрерывного изменения, обновления и даже трансформации в какой- то новый (небуржуазный) образ жизни. В действительности эта множественность обусловлена причиной совершенно иного рода, а именно стремлением буржуазных политологов найти новые средства для защиты все того же буржуазного образа жизни, для защиты все того же капитализма, который, как отмечается в Отчетном докладе ЦК КПСС XXVII съезду партии, хотя и не застыл в своем развитии, однако «сталкивается ныне с небывалым переплетением, взаимоусилением всех групп его противоречий»^[1].

2. Политологическое обоснование образа жизни в буржуазной литературе в гораздо большей степени, чем обоснование социологическое и экономическое, подчинено целям политического контроля за поведением личности. Об этом весьма откровенно пишут те буржуазные авторы, которые исследуют образ жизни с позиций так называемой теории легитимности. «Легитимность, — подчеркивает С. Липсет, — означает способность системы породить и поддерживать веру народа в то, что ее политические институты в наибольшей степени отвечают интересам общества»^[2]. Еще более четко данную мысль выразил А. Мейер, который под легитимацией (основной категорией теории легитимности) понимает процесс, направленный на то, чтобы «заставить индивидуума принять соответствующий строй таким, каков он есть, чтобы выработать у него положительное, одобрительное отношение к существующей системе и к ее институтам, к ее руководителям и к методам, с помощью которых они избираются на свои высокие посты»^[3].

При некоторых различиях приведенные определения имеют то общее, что в них акцентируется поддержка, оказываемая политическим системам со стороны индивидов; именно она является необходимым условием стабильности существующего образа жизни. Различные типы легитимности, о которых говорилось в предыдущей главе настоящей работы, основываются, с одной стороны, на манипуляции политическим сознанием индивидов^[4], а с другой — на модификации их политического поведения. Причем неотъемлемой частью и того и другого становятся изощренная социальная демагогия, систематическая ложь и жонглирование всевозможными популярными лозунгами и фразами. Как указывал В. И. Ленин, буржуазия не может обойтись без масс, а массы «нельзя вести за собой без широко разветвленной, систематически проведенной, прочно оборудованной системы лести, лжи, мошенничества, жонглерства модными и популярными словечками, обещания направо и налево любых реформ и любых благ рабочим, — лишь бы они отказались от революционной борьбы за свержение буржуазии»^[5].

Важно отметить также, что концепция легитимности, служащая одним из средств теоретического обоснования буржуазного образа жизни, имеет своей целью защиту интересов не личности, а буржуазного общества, сохранение и укрепление существующей политической системы. Своим позитивным содержанием она обращена не к личности, а к ее коллективным суррогатам в условиях капитализма: буржуазному государству, буржуазным политическим партиям и прочим буржуазным политическим институтам. Больше того, сама личность в данной концепции выступает не в роли субъекта, а лишь в роли объекта политического контроля, в качестве винтика для скрепления бюрократического механизма, для обеспечения его бесперебойного функционирования. Поведение личности, ее действия рассматриваются прежде всего под углом зрения безоговорочного принятия политической идеологии как официальной шкалы оценок мотивов и поступков. Выход за рамки официальной шкалы рассматривается как «отклоняющееся поведение» со всеми вытекающими отсюда последствиями. Критерии самих оценок, их градация также вырабатываются сверху, без активного участия широких масс населения^[6].

3. Теоретическое обоснование образа жизни в буржуазной политологии отличается необычайно ярко выраженной пропагандистской и антикоммунистической направленностью. И то и другое — отнюдь не случайные явления в буржуазной политологии. Они органически вытекают из ее прошлого и адекватно отражают ее настоящее. Об антикоммунистическом истолковании американскими буржуазными политологами образа жизни свидетельствуют многие факты. Прежде всего это —акцент на такие компоненты современного образа жизни, которые фиксируют одну, выгодную монополистической буржуазии, сторону капиталистической действительности (например, тенденцию к потребительству) и умаляют значение других сторон, характеризующих революционно-преобразующую деятельность широких масс (например, требование ограничения власти монополий). Далее это — искаженная интерпретация того образа жизни, который складывается в странах, идущих по некапиталистическому пути развития. И, наконец, это грубая фальсификация социалистического образа жизни, которая принимает самые изощренные формы (от оценки советских людей как абсолютно бесправных в политическом отношении до изображения их как «диких варваров», стремящихся к политическому порабощению других народов).

Перечисленные особенности теоретического обоснования образа жизни в американской буржуазной политологии находят свое отражение в различного рода моделях, конструируемых американскими авторами на разных этапах развития капиталистического общества и современного мира в целом. Одной из них является так называемая уникальная модель политического образа жизни, которая строилась на гиперболизации американского образа жизни, на вере в его превосходство над всеми другими образами жизни, на вере в американскую исключительность, в особую историческую миссию США.

Примером того, как конструировалась «уникальная модель образа жизни», может служить концепция «культуры гражданственности». Такая культура якобы в наибольшей степени воплощена в политической культуре американского общества. Важнейшими ее признаками американские политологи считают: стабильность и многоценностность, рационализм и экспе- риментализм, большое единство взглядов на цели и идеалы политики, равно как и на средства достижения этих целей, приверженность граждан к политической системе, удовлетворенность ее функционированием, активное участие в осуществлении политических функций через различные, в том числе добровольные, организации и т. д.^[7]

Выдавая политическую культуру США за уникальную модель политической культуры вообще, наделяя эту культуру несвойственными ей признаками, американские политологи рассматривают другие типы политической культуры как различные формы отклонения от «культуры гражданственности». Так, отмечая специфические черты отдельных политических культур — немецкой (высокое доверие к правительству, сочетаемое с формализмом и пассивностью), итальянской (политическое отчуждение, социальная изоляция и недоверие) и мексиканской (неустойчивость и противоречивость), — Алмонд и Верба утверждают, что «Германия, Италия и Мексику отклоняются от „культуры гражданственности” тремя разными путями, но в каждой стране отклонения создают политическую культуру, не соответствующую эффективной и стабильной политической системе»^[8].

Еще более скептически американские политологи относятся к афро-азиатской политической культуре и к политической культуре социалистических стран. Если, например, в первой, по их мнению, политические ориентации индивидов еще не отделены от их религиозных и социальных ориентаций, то во второй эти ориентации хотя и строго дифференцированы, тем не менее связаны с моделью субъекта, участвующего в политике, а не влиятельного в ней. Далее, если в первой чрезвычайно сильны «традиционные культуры» власти, служащие основой для возникновения «харизматических» режимов, то во второй будто бы наиболее ярко выражены тенденции к «тотальному контролю» и «тотальному вмешательству» в частную жизнь граждан.

Несостоятельность «уникальной модели политической культуры», равно как и «уникальной модели политического образа жизни», состоит в том, что эти модели строятся на основе не столько реальных отношений, сколько на иллюзорных представлениях об американской исключительности, воплощенных в так называемой «американской мечте», которая в современных условиях все более и более девальвируется. Из высокого морального идеала, каким она была прежде, «американская мечта», отмечает советский исследователь В. П. Шестаков, «вырождается в пустой имидж, в систему псевдофактов, фиктивных ценностей и ложных иллюзий»^[9]. Данный факт не могут отрицать и сами буржуазные политологи. «Соединенные Штаты, — подчеркивал в 1981 г. в традиционном ежегодном послании Американской ассоциации адвокатов главный судья Уоррен Бёджер, — потеряли власть управлять собой, а также поддерживать закон и порядок, необходимые цивилизованному обществу». В своем развитии они, заключил У. Бёджер, приближаются «к статусу импотентного общества»^[10].

Другой, не менее широко рекламируемой американскими буржуазными политологами моделью является апологетическая модель политического образа жизни. Особенно четко она представлена в теории «государства всеобщего благоденствия». Сторонники этой теории (а к ним относятся представители самых различных направлений — либеральный демократ Дж. Гэлбрейт, социал-реформист Антони Крослэнд, ревизионист А. Биттельман и др.), критикуя буржуазное государство периода промышленного капитализма за то, что оно выступало в роли своего рода «ночного сторожа» и не проявляло должной заботы о благе всех членов общества, всячески восхваляют современное буржуазное государство за то, что оно, активно вмешиваясь в экономические и другие общественные отношения, якобы перестает быть органом защиты интересов капиталистов и стремится в равной степени «удовлетворять потребности всех общественных групп и классов»^[11].

В основе теории «государства всеобщего благоденствия», якобы отражающей наиболее характерные черты западного политического образа жизни, лежит идея «всеобщей полезности» буржуазного государства, которая «подкрепляется» четырьмя искаженно интерпретируемыми буржуазными политологами факторами: 1) национализацией и планированием тех или иных сфер хозяйственной жизни; 2) системой социальных мероприятий (социальным страхованием, социальным обслуживанием, регулированием заработной платы, труда, денежного обращения и т. д.); 3) так называемым «антитрестовским законодательством»; и 4) повышением роли широких масс населения в политической жизни буржуазного общества^[12]. Указанные факторы действительно имеют место, однако они не изменяют классовую природу буржуазного государства, поскольку, как об этом писал Энгельс, «чем больше производительных сил возьмет оно в свою собственность, тем полнее будет его превращение в совокупного капиталиста и тем большее число граждан будет оно эксплуатировать»^[13]. Больше того, эти факторы, равно как и государственно-монополистическое регулирование буржуазных общественных отношений в целом, не только не устраняют прежних противоречий капитализма, но и порождают новые, а именно: противоречие между необычайными возможностями, открываемыми научно-технической революцией, и препятствиями, которые создаются буржуазией в процессе их использования; противоречие между общественным характером современного производства и государственно-монополистической формой его регулирования; углубление антагонизма между интересами подавляющего большинства наций и финансовой олигархией. Не случайно поэтому подавляющее большинство граждан самих капиталистических стран не верит в идею «государства всеобщего благоденствия» и отвергает ее основные постулаты^[14].

Важное место в американской буржуазной политологии занимает меритократическая модель политического образа жизни. Авторы этой модели пытаются доказать, что в условиях современной научно-технической революции демократия (правление с помощью организованного большинства) все более перерастает в так называемую меритократию (от латинского слова «meritus» — «заслуга», «достоинство»), т. е. в правление с помощью лиц, имеющих особые заслуги и достоинства, а точнее — с помощью квалифицированных специалистов (технократов). Основателем теории меритократии по праву считается английский социолог Митчел Янг^[15], однако наиболее полный политологический вариант ее представлен в работах американского политолога Д. Белла^[16].

Меритократическая модель политического образа жизни привлекает к себе внимание буржуазных политологов прежде всего потому, что она направлена против несправедливого распределения политических и социальных ценностей в обществе. Существующие в капиталистическом обществе политические и социальные иерархии, связанные с аристократической, кастовой, клановой и семейной принадлежностью, эта теория пытается заменить одной иерархией — иерархией, в которой политический и социальный статус личности ставится в зависимость от ее качеств, способностей и достижений. «С особой резкостью меритократы, — подчеркивает Г. В. Мальцев, — осуждают непотизм — принцип благоволения к родственникам и знакомым при раздаче должностей и благ, а также систему протекционизма, практику создания креатур — круга лиц, лично преданных человеку, облеченному дистрибутивной властью»^[17].

Важнейший тезис сторонников меритократической модели политического образа жизни состоит в том, что на вершине государственной организации должны находиться самые умные и самые деловые люди — элита, отобранная по принципу способностей к управлению, профессиональных навыков и квалификации. Обосновывая указанный тезис применительно к «постиндустриальному обществу», Д. Белл, в частности, пишет, что в этом обществе «почти нет высоких постов, доступных для тех, кто не имеет квалификации»^[18]. Меритократическая модель политического образа жизни, по мнению ее авторов, должна воплощать в себе не эгалитарный, а меритократический принцип справедливости, девизом которого является «каждому по его заслугам». Допуская равенство в одних областях политической жизни (например, при голосовании), не возражая даже против юридического равенства граждан перед законом, сторонники меритократической модели общества совершенно и бескомпромиссно отвергают «равенство результатов», идея которого, по мнению Д. Белла, принадлежит социалистической этике^[19]. Как отмечает Г. В. Осипов, «общество при таких условиях мыслится организованным наилучшим образом, ибо считается, что решения будут приниматься в соответствии с критериями научной рациональности и носить оптимальный характер»^[20].

В связи с переходом от демократии к меритократии в «постиндустриальном обществе», считает Д. Белл, по-новому ставятся две важные проблемы. Во-первых, это проблема доминирующей социальной группы. Такой группой, пишет Белл, становится интеллигенция, «научное сословие», которое хотя и не превратилось в самостоятельный «политический класс», но «можно сказать, что… его характер и организация — это монада, заключающая в себе образ будущего общества»^[21]. И, во-вторых, это проблема социального конфликта, который будто бы уже сейчас перемещается из сферы отношений между эксплуататорами и эксплуатируемыми в сферу взаимоотношений «специалистов» и «простонародья». «Если борьба между капиталистом и рабочим на фабрике, — пишет Белл, — была признаком индустриального общества, то столкновение между специалистом и простонародьем в организации и государстве есть признак конфликта в постиндустриальном обществе»^[22].

Тезис о превращении демократии в меритократию используется американскими буржуазными политологами для характеристики политической системы не только капиталистического, но и социалистического общества. «Советский Союз, — утверждают они, — стремится быть столь же близким к меритократии, как и любая другая политическая система современности»^[23]. Для доказательства этого тезиса буржуазные политологи ссылаются на рост численности интеллигенции в СССР, и прежде всего на рост численности интеллигенции научно-технической, а также на повышение ее роли в управленческой деятельности. Исходя из этого они пытаются противопоставить интеллигенцию рабочему классу, берут под сомнение реальность его руководящей роли в обществе. Больше того, буржуазные политологи уверяют, что по мере дальнейшего развития советского общества эта роль должна непременно перейти к интеллигенции. По их мнению, интеллигенция уже сейчас должна получить особые права, готовясь к осуществлению своей миссии. Выдавая желаемое за действительное, буржуазные политологи не замечают (или не хотят замечать) того факта, что в условиях социализма интеллигенция, во-первых, подлинно народна по своему социальному составу и происхождению, во-вторых, едина со всеми трудящимися по образу жизни и мировоззрению, по общей направленности своей деятельности и нравственно-политическим идеалам и, наконец, в-третьих, целиком и полностью стоит на позициях рабочего класса, принимая его идеологию, связывая с ним свои интересы^[24].

Методологические пороки меритократической модели политического образа жизни заключаются прежде всего в том, что она неправомерно отвергает массовую демократию, рассматривая ее как не отвечающую современному уровню развития техники форму политической организации общества. Тем самым эта теория, с одной стороны, оправдывает ограниченный характер буржуазной демократии, а с другой — как бы «облагораживает» ее, утверждая, что эта демократия держится не на количестве представленных в ней деятелей, а на их качестве, достоинствах и заслугах. Поскольку, разъясняют буржуазные политологи, управлять могут лишь специалисты, и притом теми процессами, в которых они являются специалистами, постольку участие широких масс населения в выборе и разработке общественно-политических решений не только чрезвычайно затруднено, но и практически нереально. А это значит, отмечает С. Лип- сет, что «должны существовать какие-то механизмы, побуждающие людей признавать как должное систему принятия решений и заставляющие их подчиняться и даже выполнять те решения, которые им не по вкусу»^[25].

Далее, теория меритократии безосновательно преувеличивает значение технических специалистов в осуществлении политической власти при капитализме. Повышение удельного веса технических специалистов в буржуазном обществе (и прежде всего инженерно-технических работников) отнюдь не влечет за собой автоматически усиление их роли в осуществлении политической власти, которая в условиях научно-технической революции по-прежнему остается в руках буржуазии как класса. «Власть профессиональных специалистов в капиталистическом обществе, — справедливо замечает в данной связи В. Н. Фомина, — строго ограничена узким кругом технических проблем и не выходит на более высокий политический и идеологический уровень»^[26]. Да и сами технические специалисты не представляют собой однородной социальной группы. Значительная часть их все более утрачивает функции управления производством и осуществляет лишь функции по обслуживанию его технических нужд, пополняя тем самым армию работников наемного труда капиталистического общества.

И наконец, теория меритократии, противопоставляя профессионализм демократизму в сфере политического управления, исходит из надуманного конфликта между «специалистами» и «простонародьем», который выдается ими чуть ли не в виде общесоциологического закона, действующего в любой политической системе современного развитого общества. Подобного рода вывод, как это убедительно показал Н. М. Кейзеров^[27], лишен научных оснований. Практика революционной борьбы трудящихся свидетельствует, что они довольно быстро распознают истинную направленность тех или иных общественно-политических решений буржуазного правительства, какой бы усложненной процедурой принятие этих решений не сопровождалось. Технический аппарат специалистов по подготовке общественно-политических решений предстает как нечто чуждое народу лишь в условиях эксплуататорского общества. С революционным преобразованием этого общества исчезают и объективные предпосылки для такого отчуждения. Даже в тех случаях, когда подготовка и принятие общественно-политических решений требуют специальных познаний, эти решения тем не менее могут быть вынесены на более широкое обсуждение компетентных лиц, не принимавших, в частности, непосредственного участия в их предварительной разработке. Подлинная демократия предполагает наличие достаточно эффективных форм общественного и государственного контроля за деятельностью специалистов в области принятия общественно-политических решений, равно как и их подотчетность представительным государственным органам.

Особую роль в американской буржуазной политологии играет так называемая гибридная, или космополитическая, модель политического образа жизни. Для ее обоснования буржуазные политологи используют различные теории, но прежде всего и главным образом теорию «всемирного общества» («всемирного государства»). Сторонники данной теории, всячески абсолютизируя фактор техники, стремятся вывести демократию как один из важнейших компонентов современного образа жизни за рамки конкретных социально-экономических систем и представить ее в виде некой общей надстроечной категории над общим экономическим базисом так называемого «единого индустриального», «конвергентного», словом, какого-то гибридного общества. Их исходная позиция выражена4 в книге американского политолога Дж. Клоуда «Мечи на орала. Проблемы и прогресс международной организации», опубликованной в 1964 г.^[28] Суть этой позиции состоит в том, что к решению всех мировых проблем современности можно прийти только через максимальную интернационализацию общественно-политической жизни — путем перестройки существующих международных организаций (в частности, ООН и ее подразделений) и создания новых. К числу таких организаций относятся: всемирный парламент, наделенный законодательными функциями, всемирное правительство как исполнительно-распорядительный орган, всемирный суд с «наднациональной» юрисдикцией, всемирная полиция и всемирные вооруженные силы, обладающие принудительными полномочиями. Результатом подобного рода трансформации международных организаций и должно стать единое для всех стран понятие так называемой «индустриальной демократии», которое, конечно же, конструируется по образу и подобию буржуазной демократии^[29].

Надо сказать, что сама по себе идея «всемирного общества» («всемирного государства»), с обоснованием которой выступают многие американские буржуазные социологи и политологи (А. Этциони, Д. Митрани, Э. Хаас, К. Дойч, Р. Фальк, Л. Снайдер, У. Фридмен, Э. Гудмэн и др.), не нова. В разные эпохи она выдвигалась представителями и античного политического классицизма, и эпохи Возрождения, и классической немецкой философии, и социал-реформизма. Особенность нынешней интерпретации указанной идеи состоит в том, что она, с одной стороны, имеет своеобразную идеологическую (точнее— «трансидеологическую») направленность, а с другой —призвана затушевать международные классовые противоречия, реальный характер взаимоотношений между социализмом и капитализмом, равно как и «сбить с правильного пути все те силы, которые пока все еще лишь ищут, нередко блуждая в потемках… правильный путь к миролюбивому устройству мира и являются потенциальными союзниками рабочего класса»^[30].

Так, утверждается, что в условиях современной научно-технической революции расширяются не только социальные функции «индустриального государства», но и его деятельность в области решения таких общечеловеческих проблем, как освоение космоса, охрана окружающей среды, предотвращение термоядерной катастрофы, борьба с наиболее распространенными заболеваниями и т. д. Из этого факта буржуазные политологи делают два вывода. Первый — центр тяжести государства перемещается из сферы регулирования межклассовых отношений в область регулирования «внеклассовых» отношений человека с природой, в область обеспечения его общей безопасности и повышения общего благосостояния. «В современном индустриальном обществе, — писал австрийский социолог Ф. Клейнер, — государство — не орудие эксплуатации. Оно одинаково обеспечивает рост благосостояния и безопасности как в США, так и в Советском Союзе»^[31]. И второй вывод — развивающееся на этой основе международное сотрудничество неминуемо влечет за собой унификацию взглядов индивидов на демократию. Именно в этом смысле следует понимать рассуждения С. Липсета о том, что демократия в современном обществе все более утрачивает свой политический характер^[32].

Оба приведенных вывода нуждаются в уточнении. Прежде всего само решение так называемых общечеловеческих проблем, в том числе проблем взаимоотношения человека с природой, не должно рассматриваться вне того конкретного социального фона, на котором оно осуществляется. А ведь от этого фона существенно зависят способ и эффективность решения общечеловеческих проблем. Практика свидетельствует, например, что подход к проблеме экологического кризиса далеко не одинаков в условиях капитализма и социализма. Он обусловлен особенностями не только экономической, но и социально-классовой, а также политической структуры этих обществ. Известно, например, что попытки капиталистических государств решить экологическую проблему исключительно технологическими средствами наталкиваются на препятствия именно классового характера, поскольку не интересы общества в целом, не интересы личности как таковой, а интересы получения прибыли сохраняют свое первостепенное значение для любого капиталистического предприятия^[33].

Что касается международного сотрудничества государств по названным проблемам, то оно также остается классовым и отнюдь не ведет к стиранию принципиальных различий в понимании сущности демократии. Об этом свидетельствует само существование противоположных систем в условиях современной научно-технической революции. Об этом же говорит и сам факт неутихающей идеологической борьбы между ними^[34]. Не случайно многие буржуазные социологи либо делают оговорку о том, что под конвергенцией политических систем они фактически имеют в виду эволюцию социалистических стран в сторону политической системы Запада, либо говорят о так называемой «негативной конвергенции»^[35], когда, как отмечает Н. М. Кейзеров, «прокламируется сближение в области отрицательных проявлений образа жизни, например преступность, неустойчивость семьи, загрязнение окружающей среды и др.»^[36] И в том и другом случае игнорируется основной критерий сравнительного анализа двух социальных систем, а именно— учет не только общечеловеческого, но и классового фактора в политическом развитии современного мира.

Буржуазной теории «всемирного общества» («всемирного государства») марксистская политическая мысль противопоставляет концепцию «целостного и взаимосвязанного мира», в которой огранически сочетаются между собой такие проблемы, как: приоритет общечеловеческих ценностей над всеми другими, в том числе классовыми, ценностями; уважение национального суверенитета и самостоятельности различных государств; баланс их интересов; право свободного выбора каждым народом собственного пути развития; создание надежного механизма регулирования международных отношений^[37]. Как правильно пишет Г. И. Тункин, полемизируя со статьей Г. X. Шахназарова, опубликованной 15 января 1988 г. в «Правде», организация для поддержания международного мира и безопасности «по своей природе будет межгосударственной организацией, а не мировым правительством»^[38].

Все сказанное свидетельствует о том, что буржуазные политологи весьма искусно манипулируют понятием «политический образ жизни», придавая ему либо иллюзорно-романтический, либо абстрактно-схематический, либо сугубо технократический смысл и тем самым по-своему выполняя социальный заказ государственно-монополистической буржуазии.

Материалы XXVII съезда Коммунистической партии Советского Союза. М., 1986. С. 13. ↑
Lipset S. Political Man. New York, 1960. P. 77. ↑
Цит. по: Бессонов Б. H. Идеология духовного подавления. M., 1971. С. 112. — Аналогичные определения лигитимности даются в работах и других буржуазных политологов. Легитимность (законность), пишет, например, К. Дойч, «предполагает, что господствующие в данной системе ценностные характеристики психологически усвоены всем населением и реализация этих ценностей происходит без существенного нарушения других важных прав, которыми обладают граждане» (Дойч К. Основные изменения в политологии (1952—1977 гг.) // Политические отношения: прогнозирование и планирование: Ежегодник Советской ассоциации политических наук. 1978. М., 1979. С. 72). ↑
Если иметь в виду манипуляцию политическим сознанием, то она строится на следующих пяти мифах: 1) об индивидуализме и личном выборе; 2) о нейтралитете; 3) о неизменной природе человека; 4) об отсутствии социальных конфликтов и 5) о плюрализме средств массовой коммуникации (см.: Шиллер Г. Манипуляторы сознанием. М., 1980. С. 25—41). ↑
Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 30. С. 176. ↑
Не случайно в этой связи наряду с обоснованием источников поддержки индивидами существующей политической системы буржуазные политологи усиленно занимаются также анализом источников так называемой «политической терпимости», связывая эти источники опять же с особенностями социально-психологической природы личности, а не с факторами социально-экономического и социально-классового характера (см., напр.: Sullivan J., Marcus G., Feldman S., Pierson J. The Sources of Political Tolerance: A Multivariate Analysis // The American Political Science Review. March 1981. Vol. 75, N 1. P. 92—106). ↑
См.: Almond G., Verba S. The Civic Culture. Princeton, 1963. P. 440—455; Salisbury R. Governing America: Public Choice and Political Action. New York, 1973. P. 13—37; Deutsch K. Politics and Government. P. 237—238, 288—294. ↑
Almond G., Verba S. The Civic Culture. P. 496. ↑
Шестаков В. П. «Американская мечта» и моральный кризис // США — экономика, политика, идеология. 1979. № 2. С. 30. ↑
Цит. по: The Power to Govern / Ed. by R. Pious // Proceedings of the Academy of Political Science. New York, 1981. Vol. 34, N 2. P. VII. ↑
См., напр.: Boulding К. Principles of Econojnic Policy. New York, 1968. P. II. ↑
См.: Завадский С. «Государство благоденствия». M., 1966; Лернер Ф. Крах теории «государства всеобщего благоденствия». М., 1970; Бёниш А., Райхельт Д. Буржуазные концепции общества и действительность. М., 1980; Попов А. А. Государство «всеобщего благоденствия»? М., 1985. ↑
Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 20. С. 290. ↑
См.: Попов А. А. Государство «всеобщего благоденствия»? ↑
См.: Young М. The Rise of the Meritocracy. 1870—2033: An Essay on Education and Equality. Harmondsworth, 1967. ↑
См.: Веll D. The Coming of Post-Industrial Society: A Venture in Social Forecasting. New York, 1973; Bell D. The Cultural Contradictions of Capitalism. New York, 1976; Bell D. On Meritocracy and Equality: The New Equalitarianism. Questions and Challenges. New York; London, 1979; Bell D. The Winding Passage: Essays and Sociological Journeys, 1960— 1980. New York, 1980. — В советской литературе обстоятельный анализ исходных принципов теории меритократии дан в кн.: Мальцев Г. В. Буржуазный эгалитаризм: Эволюция представлений о социальном равенстве в мире капитала. М., 1984. С. 214—243. ↑
Мальцев Г. В. Буржуазный эгалитаризм. С. 216. ↑
Bell D. The Coming of Post-Industrial Society. P. 265. ↑
Bell D. On Meritocracy and Equality. P. 35. ↑
Осипов Г. В. Теория и практика социологических исследований в СССР. М., 1979. С. 151. ↑
Bell D. The Coming of Post-Industrial Society. P. 378. ↑
Ibid. P. 129. ↑
Цит. по: Керимов Д. А., Чехарин Е. М. Социалистическая демократия и современная идеологическая борьба. М., 1970. С. 97. ↑
См.: Амелин П. П. Интеллигенция и социализм. Л., 1970. С. 147— 150; Советская интеллигенция: Краткий очерк истории (1917—1975 гг.) /В. С. Волков, Ф. 3. Ходячий, П. П. Амелин и др. М., 1977. С. 240—316. ↑
Американская социология: Перспективы, проблемы, методы/ Под ред. Г. В. Осипова. М., 1972. С. 205. ↑
Социология и современность. В 2 т. / Под ред. Ф. В. Константинова и др. Т. 2. М., 1977. С. 140. ↑
См.: Кейзеров Н. М. Власть и авторитет: Критика буржуазных теорий. М., 1973. С. 225—226. ↑
См.: Claude J. Swards into Plowshares: The Problems and Progress of International Organization. New York, 1964. ↑
Industrial Democracy in International Perspective // The Annals of the American Academy of Political and Social Science. May 1977. P. VII. ↑
Майстер Р. Идеи о всемирном государстве и обществе и империалистическая стратегия господства//Критика буржуазных политико-правовых концепций (в марксистской литературе ГДР) / Под ред. В. А. Туманова. М., 1977. С. 147. ↑
Klenner F. Planpost Freiheit. Wien, 1966. S. 33. ↑
См.: Lipset S. Political Man. P. 406. ↑
См.: Колбасов О. С. Экология: политика — право. М., 1976; Комаров В. Д. Научно-техническая революция и социальная экология. Л., 1977; Хозин Г. С. 1) Глобальные проблемы современности: Критика буржуазных концепций. М., 1982; 2) США: Космос и политика. М., 1987. ↑
См.: Современный капитализм и идеологическая борьба / Румянцев А. М., Гранов В. Д., Кортунов В. В. и др. М., 1986; Кейзеров Н. М., Ножин Е. А. Идеологическая борьба: Вопросы и ответы. М., 1987. ↑
См., напр.: Hollander Р. Soviet and American Society: A Comparison. New York, 1973. ↑
Кейзеров H. M. Современная буржуазная социология политики. Критицизм и апологетика // Социологические исследования. 1975. №1. С. 163. ↑
См.: Горбачев М. С. Перестройка и новое мышление для нашей страны и для всего мира. М., 1987; Бурлацкий Ф. М. Новое мышление: Диалоги и суждения о технологической революции и наших реформах. М., 1988; Новиков А. И. Классовый подход и новое мышление. Л., 1988; Тункин Е И. Механизм безопасности мира // Правда. 1988. 18 июня. ↑
Тункин Г. И. Механизм безопасности мира. ↑

Оглавление