Одна из особенностей американского буржуазного политологического знания состоит в том, что в нем нет общей теории типа исторического материализма, которая давала бы научное объяснение развитию человеческого общества и законам его функционирования, вырабатывала бы общие принципы и методы исследования различных, в том числе политических явлений. Это знание не имеет и специальной теории типа теории научного коммунизма, которая бы раскрывала закономерности развития и функционирования капиталистического общества как такового. Как откровенно признает Д. Истон, на Западе «до сего времени все еще не существует теории в строгом смысле, которая оказалась бы пригодной для применения в политической науке или в любой другой социальной науке»^[1].

Отсутствие общей и специальной политической теории американские буржуазные политологи пытаются компенсировать разными способами.

1. Они делают это путем построения определенной системы теорий «среднего уровня», в изобилии разрабатываемых применительно к макро- и микросоциологическому исследованию политики. Пример тому — теория политических систем Д. Истона и К. Дойча, теория государственной бюрократии П. Блау, Ч.Джакоба, Ф. Хантера, А. Этциони и др., теория политической социализации Г. Хаймена, Р. Доусона и К. Прюитта, теория отклоняющегося поведения Т. Парсонса и Р. Мертона, теория принятия политических решений Г. Саймона и т. д.^[2] Наличие различного рода теорий «среднего уровня» в буржуазной политологии, как и в буржуазном обществоведении в целом, обосновывается плюралистическими соображениями онтологического, гносеологического, методологического, социологического и иного характера^[3].

Сторонники онтологического плюрализма исходят из гетерогенности объективной, в том числе политической, реальности, из признания множества не зависящих друг от друга субстанциальных начал. В этом смысле, как отмечает И. С. Нарский, плюрализм противостоит монизму, ибо по своей сущности представляет собой идеалистическое направление, исторически возникшее «либо как трансформация дуализма, либо как попытка эклектического разрешения противоречий идеологического монизма»^[4]. Характерными особенностями гносеологического плюрализма являются признание равноправия многих истин относительно одного и того же явления, отрицание существования объективной истины и утверждение «правомочности» любых точек зрения на познание. Имея в виду эту особенность плюрализма, Ф. В. Константинов писал: «Отрицая в принципе возможность выработки единой научной концепции исторического развития, так же как и возможность объективного научного подхода к оценке социальной действительности, буржуазные теоретики выдвигают тезис о „множественности истины”, пытаются обосновать „право на жизнь” самых различных и противоположных учений и взглядов»^[5].

В основе методологического плюрализма лежит отрицание единой, и прежде всего диалектико-материалистической методологии, которая обеспечивала бы познание объективных законов развития природы, общества и мышления. Применительно к разработке политических теорий методологический плюрализм означает использование любых методов, каждый из которых по отношению к другим выступает как равноправный.

Другими словами, речь идет о признании эклектики, которая, по существу, объявляется буржуазными политологами в качестве важнейшего и универсального средства универсализации идеологических и политических концепций. Примером тому может служить не только метод бихевиоризма, о котором речь уже шла выше, но и метод системного анализа, с позиций которого разработкой различных политических теорий занимаются многие буржуазные политологи, в том числе Д. Истон и К. Дойч^[6].

Что касается социологического плюрализма, то он выражается в многофакторном обосновании идеи общественно-политического развития, согласно которому в обществе действуют совершенно равноценные и самостоятельные силы, исключающие возможность единого научного подхода и критерия в оценке исторической деятельности людей. «Отбрасывая общественную закономерность, — пишет в данной связи А. В. Момджян, — сторонники плюрализма отказываются от анализа способа производства как определяющего структуру всего общества, пытаются уравнять определяющие силы общественного развития с набором различных факторов, взятых преимущественно из духовной сферы»^[7]. Так, в качестве фактора, определяющего социальное и политическое развитие общества, буржуазные социологи и политологи часто используют понятие культуры, которое стало у них, по существу, универсальным средством исследования различных, в том числе политических, явлений^[8].

Наличие множества теорий американские буржуазные политологи пытаются также объяснить своего рода «теоретической терпимостью», способствующей объективному, научному постижению социального мира, и «интеллектуальной свободой», якобы существующей в капиталистическом обществе. С подобного рода суждениями нельзя согласиться. Прежде всего потому, что так называемая «плюралистическая терпимость» простирается далеко не на всех членов американского общества. Для многих она оборачивается «плюралистической нетерпимостью»^[9]. Препятствует проявлению «плюралистической терпимости» и социальная структура американского общества с его классовыми антагонизмами. «Классовый антагонизм, борьба диаметрально противоположных групп интересов определяют постановку таких проблем, решение которых соответствовало бы достижению целей правящего класса или отдельных его группировок, а не общества в целом»^[10].

Наконец, важную роль в реализации интеллектуальной свободы в условиях «плюралистической терпимости» играет социальная позиция самого политолога, которая в гораздо большей степени, чем у других представителей буржуазной науки, обусловлена интересами господствующего класса. Дело в том, что предмет научного исследования политолога (политика) непосредственно включает в себя и те конкретные общественно-политические отношения, в которых он живет и работает. Другими словами, политика и политические отношения для политолога выступают одновременно и как предмет исследования, и как основная сфера его жизни и деятельности. В этой связи политолог, будучи сам непременным участником различного рода политических отношений, никак не может быть нейтральным в принципиальных политических вопросах. Более того, ему гораздо труднее, чем представителю других наук, особенно естественных и технических, «очистить» свою общественно-политическую и профессиональную позицию от классовых, предрассудков и представлений, характерных для данного общества, Эти представления и предрассудки зачастую не только диктуют буржуазному политологу предвзятое отношение к предмету, но и толкают его в сторону от подлинной науки, бросают его «в объятия пошлой казенной философии»^[11].

«Совмещение» теоретической деятельности буржуазного политолога с фактическими условиями его существования в значительной степени объясняет ту ограниченность буржуазного сознания, которая мешает ему выйти за рамки господствующих классовых представлений его общества. В качестве примера можно сослаться на то, что буржуазные политологи подчас правильно подмечают болезненные состояния капиталистического общества, однако констатация этих состояний не рассматривается как повод для конкретного анализа классово-исторических причин, их обусловливающих. При этом сам политолог отнюдь не обязательно выходец из того класса, интересы которого он прямо или косвенно выражает. «… Не следует думать, — писал К. Маркс, — что все представители демократии (речь идет о демократии мелкобуржуазной. — А. Ф.) —лавочники или поклонники лавочников. По своему образованию и индивидуальному положению они могут быть далеки от них, как небо, от земли. Представителями мелкого буржуа делает их то обстоятельство, что их мысль не в состоянии преступить тех границ, которых не преступает жизнь мелких буржуа, и потому теоретически они приходят к тем же самым задачам и решениям, к которым мелкого буржуа приводит практически его материальный интерес и его общественное положение. Таково и вообще отношение между политическими и литературными представителями класса и тем классом, который они представляют»^[12].

Наряду с тезисом о пользе и необходимости «плюрализма» различного рода теорий американские буржуазные политологи широко используют также идею об их возможной интеграции. Под влиянием этой идеи еще в 60-х годах в буржуазной социологии появилось даже особое направление, основным девизом которого стал лозунг «конструирования теорий». Хотя сторонники этого направления и выступают с разных методологических позиций («сциентизма», с одной стороны, и «свободного теоретизирования» — с другой), по существу, они преследуют общую цель — вывести буржуазную социологию из того теоретического тупика, в котором она оказалась в последние годы^[13]. Надо сказать, что усилия буржуазных социологов и политологов направлены не только на интеграцию теорий «среднего уровня», но и на интеграцию всевозможных оппортунистических, ревизионистских и догматических течений с целью создания единого антикоммунистического фронта^[14].

2. В поисках соответствующего эквивалента общей и специальной политической теории американские буржуазные политологи обращаются к классической политической теории. Ссылки на Платона и Аристотеля, Локка и Гоббса, Руссо и Монтескье, Канта и Гегеля, Дюркгейма и Вебера стали привычной и широко распространенной тенденцией^[15]. Разумеется, подобного рода обращения к классической политической теории имели место и на предшествующих этапах развития американской буржуазной общественно-политической мысли. Свидетельством тому является рецепция американскими буржуазными политологами идей представителей различных школ и направлений прошлого (например, органической теории происхождения государственно-правовых институтов, теории насилия, теории разделения и ограничения властей и т. д.). Однако ныне эти обращения приобрели еще более выраженную идейно-теоретическую окраску. Они призваны прежде всего подвести соответствующую научную базу под американскую буржуазную политологию, отношение к которой со стороны самих ее представителей было и остается далеко не однозначным. Одни из них вообще не считали политологию наукой. «Никто не принимает политическую науку всерьез, — писал в 1929 г. У. Липпман, — потому что никто не убеждён, что она является наукой или что она имеет важное отношение к политике»^[16]. Другие американские политологи, хотя и считали, что политология может претендовать на роль науки, тем не менее ограничивали сферу ее действия сравнительно узкими рамками. «Политическая наука, — отмечал Д. Смит, — не имеет дела с общими законами. Собственно предметом политики являются главным образом специфические проблемы и частные институты»^[17].

Наконец, среди американских политологов есть немало и таких, которые защищают буржуазную политологию как науку, хотя и добавляют, что слово «наука» приобретает несколько иной оттенок, когда его применяют к политическим, а не к естественным явлениям. Об этом говорит, в частности, известный американский политолог Вернон Ван Дайк. «Политическая наука, — подчеркивает он, — имеет дело с общими законами, независимо от того, называются они так или нет. Она также имеет дело с мотивами и нормами поведения, с теориями, с необходимыми и достаточными причинами тех или иных явлений»^[18]. О буржуазной политологии как науке говорит также американский политолог Юджин Меен^[19]. Эти же идеи развивает в своих работах Р. Бернстайн, доказывая возможность построения общей политической теории на основе изучения политических и философских учений как прошлого, так и настоящего^[20].

Обращение к классическим политическим учениям призвано не только подвести научную базу под американскую буржуазную политологию, но и вдохнуть новую жизнь в обанкротившуюся теорию и практику современной государственно-монополистической буржуазии. В качестве- примера можно сослаться на то, что в связи с празднованием 200-летнего юбилея США на идеологическую авансцену было выставлено самое разнообразное теоретическое оружие прошлого и настоящего^[21]. Как правильно отмечают В. Е. Гулиев и Н. Н. Деев, «обращение к классике и попытки с ее помощью как бы заново осмыслить политическую теорию отражают то обстоятельство, что современное буржуазное общество находится ныне на переломном этапе своей эволюции, когда прежние традиционные формы политической, и в частности государственной, организации, а также их идеологическое оформление все меньше удовлетворяют идеологов господствующего класса»^[22]. Опираясь на авторитет древних и новых классиков политической мысли, монополистическая буржуазия США получает новые возможности для оправдания экономической, социальной и политической несправедливости, для сохранения эксплуатации и угнетения.

Из истории политических учений монополистическая буржуазия США черпает также теоретический арсенал в борьбе против теории и практики социализма, против марксистской политической науки. Произвольно выхватывая из классических политических учений те или иные положения, искусно препарируя их с учетом особенностей современной идеологической борьбы, она-в искаженном плане истолковывает происходящие в нашем обществе политические процессы. Причем особенно грубой фальсификации подвергаются такие аспекты политической жизни социализма, как демократия, свобода, равенство и ответственность личности, взаимоотношения партии, государства и общественных организаций. Антикоммунистический аспект интерпретации тех или иных политических учений прошлого весьма отчетливо проявляется и тогда, когда речь идет об истории формирования марксистской политической мысли, о предшественниках марксизма. Один из излюбленных приемов, применяемых американскими буржуазными политологами, состоит, в частности, в том, чтобы доказать, что не марксистская, а буржуазная политическая наука является законной преемницей всего лучшего, что создано классической политической теорией.

Обращаясь к истории политических учений, американские буржуазные политологи, как правило, отрывают их от конкретного экономического и социально-классового фона, на котором они возникают, привносят в эти учения свои субъективистские установки. При таком методологическом подходе абсолютизируется относительная самостоятельность политических идей и воззрений, а сама история политических учений «приобретает самодовлеющий характер и предстает как чисто мыслительное движение, как лишенная общественно-материальной и социально-классовой обусловленности смена концепций, воззрений и ценностей»^[23]. Сами буржуазные политологи объясняют это тем, что идеологически нейтральных исследователей нет. «Превращение исследователя в эдакого стерильного и совершенно нейтрального наблюдателя, — пишет М. Ландау, — является фактически невозможной легендой»^[24]. Соглашаясь в принципе с приведенным высказыванием, следует, однако, добавить, что и абстрактной заинтересованности нет. Она всегда преломляется сквозь призму установок, ценностей и оценок конкретного класса или конкретной социальной группы.

3. Будучи не в состоянии создать нечто самостоятельное в общетеоретическом отношении, американские буржуазные политологи проявляют несомненный и всевозрастающий интерес к марксизму. «Рост интереса к марксизму, — подчеркивается в книге „Борьба идей в современном мире”, — устойчивая, постоянная тенденция последних десятилетий. Особенно быстрый рост этого интереса наблюдается с конца 50-х годов, развиваясь параллельно общему процессу политической радикализации на Западе»^[25]. Речь здесь идет не об обычных ссылках на произведения классиков марксизма-ленинизма, а о заимствовании определенных положений у марксистской политической теории, в частности положений об определяющей роли экономических и социальных факторов в политике. Разумеется, сама интерпретация этих факторов дается отнюдь не в марксистском духе. Так, обращаясь к анализу экономических факторов, буржуазные политологи явно и односторонне преувеличивают роль техники, степенью развития которой они пытаются объяснить характер общественно-политического устройства тех или иных стран, а также уровень демократии в них. Подобные мотивы очень сильны в теории модернизации, теории меритократии и многих других.

С другой стороны, обращаясь к анализу социальных факторов, буржуазные политологи ничего или почти ничего не говорят о факторе классовом, пытаясь подменить его системой факторов иного рода, как это делается, например, сторонниками теории социальной стратификации, сторонниками теории «среднего класса» и т. д. Больше того, обращаясь к социальной сфере жизни общества и пытаясь объяснить с помощью ее те или иные процессы политического развития, буржуазные социологи стремятся даже доказать, что именно они, а не марксистские социологи якобы придают этой сфере наибольшее значение. В качестве доказательства приводятся, в частности, утверждения о том, что буржуазная социология — это и есть наука о социальном поведении (т. е. о поведении прежде всего и главным образом в социальной сфере общества), что при анализе политических институтов буржуазные социологи особо выделяют их социальные функции, как, например, это делают сторонники теории «государства всеобщего благоденствия» и т. д.

Из общей и политической теории марксизма американские буржуазные политологи заимствуют даже диалектику, пытаясь доказать, что она наряду с другими способами познания входит в систему их общих методологических установок. Так, американский политолог Р. Фостер в начале 70-х годов писал, что «диалектика как логика истории, впервые сформулированная Гегелем, не является исключительной собственностью марксистов…»^[26]. Обращаясь к диалектике, американские буржуазные политологи не идут, однако, дальше ее гегелевского истолкования. Поэтому идеалистическая сущность и антимарксистская направленность их общих методологических установок очевидна.

Сказанное можно проиллюстрировать на примере интерпретации ими характера общественного развития. Основной тезис, который, как правило, выдвигается буржуазными политологами, состоит в том, что общественное развитие не подчинено строгой детерминированности, а, стало быть, его прогнозирование если и может осуществляться, то только с точки зрения категории возможности, а не категории необходимости. По этой причине историческая необходимость со всеми вытекающими из нее последствиями (в том числе сменой одних общественно-экономических формаций другими) объявляется ими выдумкой марксистов, а теория социальной революции подменяется теорией социальной эволюции^[27].

Вскрывая несостоятельность подобного рода интерпретаций марксизма, М. Я. Корнеев справедливо замечает, что их авторы лишь рядятся в «диалектические одежды», оставаясь в сущности глубоко чуждыми подлинному пониманию диалектики общественного развития^[28]. На эту сторону искажения диалектики общественного развития обращал внимание в свое время В. И. Ленин, подчеркивая, что «с „принципом развития” в XX веке (да и в конце XIX века) „согласны все”. — Да, но это поверхностное, непродуманное, случайное, филистерское „согласие” есть того рода согласие, которым душат и опошляют истину»^[29].

Обращаясь к марксизму, американские буржуазные политологи заимствуют также у него идею класса — гегемона в обществе, о чем свидетельствует выдвижение ими концепции «нового класса»^[30]. Так, А. Гоулднер в своей монографии «Будущие интеллектуалы и возвышение нового класса» пишет, что «новый класс — это культурная буржуазия, которая стремится извлечь для себя выгоды из исторически и коллективно созданного культурного капитала»^[31]. «Культурный капитал», по А. Гоулднеру, — это знания, особый язык, умения. Получаемая зарплата, авторские гонорары, затем проданные авторские права, патенты или экспертные советы — таков источник доходов «нового класса». Как вывод из сказанного следует, что «расходы на образование — не просто невозвратимые затраты. Похоже, наоборот, они способствуют приливу дохода. Этот культурный капитал — экономическая основа нового класса»^[32].

Говоря о возвышении «нового класса», А. Гоулднер подробно характеризует его стратегию. Он пишет, что, «не доходя до баррикад, новый класс может измотать старый» саботажем, критикой, публичным разоблачением и расследованием, особой моралью, техническим и культурным превосходством, подвергать его презрению и осмеянию. «Основой классовой стратегии нового класса является образование союза с массой рабочих и крестьян, предназначенного обострить конфликт между этой массой и старым классом и противопоставить этот союз старому классу и его господствующему положению в обществе»^[33]. Нельзя не видеть, что предлагаемая А. Гоулднером «классовая стратегия» не выражает сути классовых отношений при капитализме, хотя, видимо, и учитывает факты совместных выступлений рабочих и некоторой части инженерно-технических работников низшего и среднего звена против монополистического капитала. Утверждать, что «новый класс» организованно, сознательно стремится к союзу с рабочими и крестьянами с целью использования его для ограничения господства буржуазии — утопия, если не преднамеренное искажение классовых отношений капиталистического общества.

А. Гоулднер делает еще одно «открытие», фиксируя противоборство между «новым классом» и капиталистами в сфере производства. Он пишет: «Благодаря своему техническому знанию производства и методов управления новый класс контролирует производство и поэтому обладает важным рычагом, посредством которого добивается удовлетворения своих интересов. Новый и старый классы ведут борьбу за контроль над структурой производства и управления. Это отчасти борьба между классом, которому по закону принадлежит собственность на средства производства, и классом, чье техническое знание обеспечивает фактическое владение этим производством»^[34]. В этой концепции, вопреки марксизму-ленинизму, изменен состав участников, цели и средства классовой борьбы. Согласно А. Гоулднеру, цель борьбы — установить окончательный контроль над производством и управлением, не устраняя частную собственность, просто сменить группы владельцев: были капиталисты, стали инженеры-управленцы. Капитализм как система остается незыблемым.

Реальна ли подобная замена в капиталистическом обществе? Отнюдь нет. Техническое знание и управление, через посредство которых инженеры контролируют производство, технологический процесс, не дают права на получение прибыли, являющейся главной целью деятельности корпорации. Низший и средний слои технической интеллигенции — наемные работники — экономически по объективному положению в сфере капиталистического производства зависят от собственника или монополистической группы, за определенную плату выполняют конкретные функции, в данном случае управления и технического обслуживания. Эти слои технической интеллигенции не однородны, определенная их часть стремится выбиться в ряды технократической элиты, но государственно-монополистические формы организации науки и техники превращают ее в рядовых эксплуатируемых работников специализированного труда^[35]. Поэтому представлять эти слои с индивидуализированной формой труда последовательным борцом за контроль над производством— значит сознательно умалять гегемонию пролетариата в классовой борьбе. На это, впрочем, и рассчитана концепция А. Гоулднера.

4. Отсутствие единой политической теории американские буржуазные политологи стремятся компенсировать усилением общей эмпирической направленности своей области знания, дальнейшим расширением сфер ее практического применения. О преимуществах эмпиризма в политологии говорили и говорят многие ее представители. Так, по мнению американского политолога Р. Лейна, основным мотивом профессиональной деятельности ученого является не теория, а «чистая» эмпирическая наука, практическое знание, которое основывается на научно- технических критериях и которое ведет к сокращению сферы идеологического мышления^[36]. В условиях научно-технической революции, отмечал он, происходит широкое вторжение «научных критериев и научного знания» в сферу практической политики. «Дебаты еще остаются оценочными и партийными, но сфера идеологии сокращается под влиянием господства знания»^[37].

Аналогичные идеи развивает американский политолог Ю. Меен. «Наилучшая стратегия для политической науки, — писал он, — безусловно состоит в том, чтобы в максимальной степени быть строго эмпиричной»^[38]. Ему вторит Дж. Ганнелл. Истоки «сциентизма» в американской политологии, замечает он, коренятся в философии логического позитивизма и логического эмпиризма. Именно в ней черпаются необходимые аргументы для обоснования научных методов познания политики, а также другие максимы, столь привычные для политической науки сегодня^[39]. Наивно или претенциозно, добавляет Дж. Ганнелл, рассчитывать на «перестройку политической теории и политической жизни на основе проникновения в суть экзистенциализма, феноменологии, лингвистического анализа, герменевтики, критической теории и метаэтики»^[40]. Подобным образом рассуждает и Дж. Дрижек из Орегонского университета, который считает, что «прогресс политической науки может быть охарактеризован как возрастающая способность политической науки справиться со случайностью в ее эмпирических проблемах»^[41].

Вместе с тем связь эмпиризма с общей политической теорией американскими буржуазными политологами интерпретируется неоднозначно. Одни из них считают, что эмпирические исследования представляют собой необходимую ступень на пути построения общей политической теории, что они вносят свой вклад в ее развитие, равно как и содействуют прогрессу политического знания вообще. «Целиком заблуждаются те социологи, — пишет американский профессор Г. Блейлок, — которые полагают, что теория сперва должна строиться дедуктивно, а затем проверяться. Наиболее хорошая теория может быть сформулирована только в свете существующих данных»^[42]. Другие буржуазные социологи, наоборот, утверждают, что эмпирические исследования призваны либо конкретизировать, либо вообще заменить собой общую социологическую теорию. Именно эту мысль проводит в одной из своих работ Д. Белл, по мнению которого общество распадается на отдельные, фактически разобщенные между собой сферы (технико-экономическую, политическую и культурную), исключающие возможность их комплексного теоретического осмысления. «Самое большое, на что может рассчитывать общественная наука, — полагает он, — это эмпирическое исследование изолированных сфер социальной структуры»^[43].

Ни первый, ни второй подходы к эмпиризму не повышают теоретической значимости буржуазной политологии, поскольку сами по себе эмпирические исследования, как правило, не поднимаются до уровня сколько-нибудь значимых научно-технических обобщений. Что касается так называемых гипотез, выдвигаемых на основе конкретно-социологического анализа «изолированных сфер общественной жизни», то они носят либо явно выраженный апологетический, либо сугубо умозрительный, спекулятивный характер и практически не поддаются эмпирической проверке. Сказанное вытекает из того, что основной задачей буржуазной социологии объявляется изучение структуры и процессов, имеющих отношение к общественной интеграции, а основной задачей буржуазной политической социологии — изучение структуры и процессов, имеющих отношение к политической интеграции^[44]. Такая формулировка задач диктуется целью обеспечить равновесие, стабильность и интегрированность буржуазного общества. Цель эта недостижима, сама ее постановка свидетельствует о недостаточной теоретической надежности буржуазной социологии вообще, буржуазной политической социологии в частности.

1. Цит. по: Мшвениерадзе В. В. Современное буржуазное политическое сознание. С. 119. — Аналогичная озабоченность проявляется и в работах других авторов (см., напр.: Gunnell J. Philosophy and Political Theory // Government and Opposition. Spring 1979. Vol. 14, N 2; Dry- z e k J. The Progress of Political Science // The Journal of Politics. May 1986 Vol. 48, N 2), ↑
2. Критический анализ указанных теорий автором дан в кн.: Федосеев А. А. Политика как объект социологического исследования: Критика методологических основ современной буржуазной политологии. Л., 1974. ↑
3. Идеологический плюрализм: видимость и сущность / Сергеев Г. М., Огородников В. П., Шкуринов П. С. и др.; Под ред. Б. Н. Бессонова, И. С. Нарского. М., 1987. ↑
4. Нарский И. С. Плюрализм // Философская энциклопедия. Т. 4. М., 1967. С. 278. ↑
5. Борьба идей в современном мире: В 3 т. Т. 1. / Скворцов Л. В., Жилин П. А., Рыбкин Е. И. и др.; Под ред. Ф. В. Константинова. М., 1975. С. 30. ↑
6. См.: Easton D. A Systems Analysis of Political Life. Second Edition. New York, 1967; Deutsch K. Politics and Government: How People Decide Their Fate, а также: Garson G. Political Science Methods. Boston, 1976; Williams J. Systematic Influences on Political Trust: The Importance of Perceived Institutional Performance // Political Methodology. 1985. Vol. 11, N 1—2. ↑
7. Идеологический плюрализм: видимость и сущность. С. 126. ↑
8. См.: Давидович В. Е., Жданов Ю. А. Сущность культуры // Вести. Ростовск. ун-та. 1979; Herson L. Political Theory and American Public Policy. Homewood (III.), 1984. ↑
9. См.: Gibson J. Pluralistic Intolerance in America: A Reconsideration // American Politics Quarterly. October 1986. Vol. 14, N 4. ↑
10. Критика современной буржуазной теоретической социологии// Ионин Л. Г., Ковалев А. Д., Давыдов Ю. Н. и др.; Под ред. Г. В. Осипова. М., 1977. С. 10. ↑
11. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 279. ↑
12. Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 8. С. 148. ↑
13. Комаров М. С. Новые тенденции в эмпирической социологии США//Социологические исследования, 1976. № 1. ↑
14. Борьба идей в современном мире. Т. 2. М., 1976. С. 4. ↑
15. См., напр.: Farr J. So Vile and Miserable an Estate: The Problem of Slavery in Locke’s Political Thought // Political Theory. May 1986. Vol. 14, N 2; Smith S. Hegel’s Critique of Liberalism // American Political Science Review. March 1986. Vol. 80, N 1. ↑
16. Lippman W. A Preface to Morals. New York, 1929. P. 260. ↑
17. Smith D. Political Science and Political Theory // American Political Science Review. 1957. Vol. 51. P. 737. ↑
18. Van Dyke V. Political Science: A Philosophical Analysis. Stanford, 1960. P. 203. ↑
19. См.: Meehan E. The Theory and Method of Political Analysis. Homewood (III.), 1965. P. 18. ↑
20. См.: Bernstein R. The Restructuring of Political and Social Theory. New York, 1976. ↑
21. См.: США: Политическая мысль и история. М., 1976. ↑
22. Гулиев В. Е., Деев Н. Н. Американская буржуазная государственность: Кризис доктрин и институтов // Советское государство и право. 1976. № 7. С. 106—107. — Обращение к классической теории в области американской буржуазной политологии есть в то же время отражение общей тенденции к «философизации» общественного знания, свойственной современному капитализму в целом (см.: Социология и современность. Т. 2 / Мчедлов М. П., Руткевич М. Н., Осипов Г. В. и др.; Под ред. Ф. В. Константинова. М., 1977. С. 394). ↑
23. История политических и правовых учений / Грацианский П. С., Зорькин В. Д., Мамут Л. С. и др.; Под ред. В. С. Нерсесянца. М., 1983. С. 19. ↑
24. Landau М. Political Theory and Political Science: Studies in the Methodology of Political Inquiry. New York, 1972. P. 44. ↑
25. Борьба идей в современном мире. Г. 2. С. 55. ↑
26. Kinter W., Foster R. (eds.) National Strategy in a Decade of Change. An Emerging U. S. Policy. Lexington, 1973. P. 7. ↑
27. См.: Boulding K. Ecodynamics: A New Theory of Societal Evolution. New York, 1978. P. 9—20. ↑
28. См.: Материалистическая диалектика: В 5 т. T. 5. Критика идеалистических концепций диалектики / Киссель М. А., Любутин К. Н., Федосеев А. А. и др.; Под ред. М. Я. Корнеева. М., 1985. С. 169. ↑
29. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 29. С. 229. ↑
30. См.: Gouldner A. The Future Intellectuals and the Rise of the New Class. New York, 1979; Bell D. The New Class: A Muddlead Concept New York, 1981; Berger P. New Attack on the Legitimacy of Business // Harvard Business Review. 1981. September; Our New Elite for Better or for Worse? // U. S. News and World Report. 1980. February 25; Muravchic J. Theories of the New Class // World Affairs. 1981. Vol. 144, N 2. — Подробный анализ названной концепции см.: Боборыкин В. Е., Федосеев А. А. Меритократическая модель развития общества и ее классовополитическая сущность // Критика современных буржуазных политологических и культурологических концепций общественного развития / Под ред. М. Я. Корнеева, А. А. Федосеева. Л., 1986. ↑
31. Gouldner A. The Future Intellectuals and the Rise of the New Class. P. 19. ↑
32. Ibid. ↑
33. Ibid. P. 18. ↑
34. Ibid. Р. 12. ↑
35. См.: Замошкин Ю. А. Личность в современной Америке. М., 1980. С. 142. ↑
36. См.: Lane R. The Doctrine of Politics and Ideology in a Knowledgeble Society // American Sociological Review, 1966. Vol. 31, N 5. P. 649. ↑
37. Ibid. P. 661. ↑
38. Meehan E. The Theory and Method of Political Analysis. P. 178. ↑
39. Gunnell J. Philosophy and Political Theory. P. 208. ↑
40. Ibid. P. 215. ↑
41. Dryzek J. The Progress of Political Science // Journal of Politics. May 1986. Vol. 48, N 2. P. 301. ↑
42. Blalock H. Theory Construction. New York, 1969. P. 8. ↑
43. Цит. по: Красин Ю. А. В поисках утраченных ценностей // Вопросы философии. 1976. № 8. С. 111. ↑
44. См.: Американская социология. Перспективы, проблемы, методы. М.; 1972. С. 364—365. ↑