§ 3. Ганс Моргентау

Крупнейшим представителем американской буржуазной политологии был также Ганс Моргентау (1904—1980) —общепризнанный глава школы прагматизма и политического реализма, ведущий внешнеполитический теоретик США. Г. Моргентау родился в Германии, с 1931 по 1936 г. преподавал во Франкфуртском, Женевском и Мадридском университетах. В 1937 г. прибыл в США и работал там в разных университетах: Канзасском, Гарвардском, Колумбийском, Йельском и др. Значительная часть теоретической и учебно-педагогической деятельности Г. Моргентау приходится на Чикагский университет, где он преподавал в 1943—1945 гг., а с 1950 г. возглавлял Комитет международных отношений. В 1949—1951 и 1961 гг. Г. Моргентау — консультант Министерства обороны, в 1966 г. — консультант госдепартамента США, с 1961 по 1966 г. — почетный член Совета по религиозным и международным делам.

Г. Моргентау — автор многих работ, в том числе таких, как: «Ученый против властной политики» (1946 г.), «Политика наций» (1948 г.), «Принципы и проблемы международной политики» (1950 г., в соавторстве), «В защиту национального “интереса» (1951 г.), «Дилеммы политики» (1958 г.), «Цель американской политики» (1960 г.), «Политика в 20-м веке» (1962 г.), «Новая внешняя политика для Соединенных Штатов» (1969 г.), «Истина и власть» (1970 г.), «Наука: хозяйка или служанка» (1971 г.). Г. Моргентау принадлежал к числу тех американских ученых, которые, хотя и негативно реагировали на потерю Соединенными Штатами «исключительной» роли на международной арене, тем не менее проявляли определенную трезвость в подходе к ряду международных проблем. Он был, в частности, объявлен «главным в Америке критиком вьетнамской войны»^[1] и призывал к «отказу от ядерной войны как инструмента государственной политики»^[2].

Не будучи американцем по происхождению, Г. Моргентау выступал в качестве убежденного защитника национальных интересов США на международной арене. Обращение Г. Моргентау понятию «национальные интересы» не является случайным. Оно послужило отправной точкой для построения теории, прикрывающей и оправдывающей практику империалистической внешней политики США. Акцентирование внимания на национальных интересах США позволило Г. Моргентау не только обойти вопрос об их социально-экономической природе, но и представить интересы правящей американской верхушки как интересы всей нации, придать захватническим целям американских монополий видимость общенациональной заинтересованности. «Искусственно оторванные от их классовоидеологического содержания, — справедливо замечает в данной связи В. Ф. Петровский, — национальные интересы ставятся „политическими реалистами” во главу угла поведения государств. Подчинение любых международно-правовых обязательств национальным интересам „реалисты” называют „железным законом международной жизни”»^[3].

Подчеркивая главенствующую роль «национальных интересов» во внешней политике государств, Г. Моргентау и другие представители школы «прагматизма и политического реализма» пытались дать им соответствующую классификацию. С одной стороны, они выделяли постоянные, основополагающие интересы: защита территории, населения и государственных институтов от внешней опасности; развитие внешней торговли и рост инвестиций, защита интересов частного капитала за границей; взаимоотношения с союзниками и выбор внешнеполитического курса. С другой стороны, они различали преходящие, промежуточные интересы: интересы выживания (угроза самому существованию государства); жизненные интересы (возможность нанесения серьезного ущерба безопасности и благосостояния нации); важные интересы (потенциально серьезный ущерб для страны); периферийные, или мелкие, интересы (интересы локального характера)^[4]. Высшим критерием «национального интереса» любой крупной державы, считал Г. Моргентау, является достижение региональной или мировой гегемонии. Советский Союз, добавлял он, борется за «удовлетворение извечных национальных интересов России так же, как боролись Петр Великий и Александр I»^[5].

Объявляя «национальные интересы» стержнем внешней политики любого государства, Г. Моргентау особое предпочтение отдавал американским национальным интересам. Именно они, по его мнению, требуют постоянного учета первостепенного значения политического преобладания США в Европе, равно как и обеспечения баланса сил в Европе и в Азии. «В своем простейшем выражении, — писал он, — национальные интересы Соединенных Штатов требуют, чтобы они политически преобладали в Западном полушарии. Это преобладание будет под угрозой, если Европа или Азия окажутся под контролем державы или группы держав, достаточно сильных для того, чтобы самостоятельно или с помощью стран Западного полушария напасть на США. Отсюда следует, что для американской безопасности жизненно важно, чтобы в Европе и Азии поддерживалось равновесие в системе баланса сил, а именно: две или больше групп держав противостояли друг другу, не позволяя ни одной из них усилить свою мощь военными или политическими захватами в Западном полушарии»^[6].

Таким образом, концепция «национальных интересов» как по своей сути, так и по своей форме служила и служит идеологическим оправданием высшей цели США — достижению мирового господства. В ее основе лежит философия эгоцентрического, крайнего индивидуализма, принявшего затейливо извращенную форму «мессии» XX в., «исторического предопределения» американского владычества над миром. Вот почему эта концепция получила широкое распространение в американской буржуазной политологии и нашла активную поддержку у практических политиков. Об этом свидетельствует, в частности, книга Д. Грейбера «Кризис дипломатии», в которой предпринята попытка применить концепцию «национальных интересов» к новым условиям, созданным в мировой политике запуском советского спутника. Хотя автор и выступает против мировой войны, но тем не менее заявляет, что «национальные интересы» оправдывают любое вмешательство США в дела других государств. Д. Грейбер утверждает, что только на пути постоянной, истощающей врага интервенции возможна надежда на успех в борьбе с «мировым коммунизмом». В изменившейся обстановке политик^ вмешательства должна быть более тонкой, дальновидной/умело сочетающей «методы прямой и косвенной интервенции»^[7]. Что касается практических политиков, то об их отношении к названной концепции красноречиво свидетельствует деятельность администрации Р. Рейгана, за восьмилетний период существования которой было совершено немало интервенционистских акций под предлогом защиты «национальных интересов» США.

Разрабатывая концепцию «национальных интересов», Г. Моргентау первостепенное значение в ее обосновании придавал силе. Политика «национальных интересов», по его мнению, не может быть успешной, если она не подкреплена силой. Понятие силы в интерпретации Г. Моргентау выступает как главная отличительная черта государства, как нечто органически, «внутренне присущее» ему. Это понятие в известной степени интегрирует определенные стороны внутренней политики, представляя собой, с точки зрения внешнеполитического анализа, как бы ее исходный и конечный результат. Особая трактовка понятия силы в работах Г. Моргентау обусловлена характером международных отношений в условиях империализма. Она складывалась также «под непосредственным воздействием оценки Г. Моргентау итогов второй мировой войны как результата превосходства государств антигитлеровской коалиции в суммарной военной, экономической, политической, научно-технической и т. д. мощи»^[8].

Многие неудачи внешней политики США в послевоенный период Г. Моргентау видит в том, что эта политика не в полную меру использовала фактор силы, поскольку страдала такими недостатками, как «утопизм»—слепая вера в то, что в отношениях между США и другими государствами нет каких- либо корыстных целей, а господствуют «моральные принципы»; «легализм» — привычка надеяться на некие абстрактные юридические схемы, полагая, что при помощи договоров и законов можно решить все политические вопросы; «сентиментализм» — неустанная забота о «всеобщем благополучии» в ущерб интересам собственной страны; «неоизоляционизм» — стремление установить отношения со всем миром только на «американских условиях», на основе «иллюзии об американском всемогуществе»^[9].

Согласно Г. Моргентау, понятие «сила» в широком смысле (как выражение национальной мощи) включает в себя следующие основные компоненты: географическое положение; природные ресурсы; промышленный потенциал; военную подготовленность (в том числе уровень развития военной техники, военного руководства, количество и качество вооруженных сил); численность населения; «национальный характер» (отношение населения к войне); «национальную мораль» (отношение населения к правительственной политике); качество дипломатии, которая выступает как «самый главный фактор, определяющий мощь страны». Как пишет Г. Моргентау, дипломатия—«это искусство совмещения различных элементов национальной мощи вокруг достижения внешнеполитических целей», это — качество правительства, т. е. его способность обеспечить поддержку своей внешней политики со стороны общественного мнения^[10].

Называя качество дипломатии важнейший фактором национальной мощи, Г. Моргентау не умалял тем самым роли и значения военной силы, поскольку эффективность политико-дипломатических возможностей, по его мнению, находится в прямой зависимости от военной мощи каждого конкретного государства. В международной политике, пояснял он, именно «военная сила, которая может быть применена на практике или использована как угроза, является наиболее важным материальным фактором, обеспечивающим политическое могущество государства»^[11]. Акцент на военную силу в исследованиях Г. Моргентау и других представителей школы «прагматизма и политического реализма» не является случайным. Он отражает общую тенденцию, свойственную внешней политике капиталистических государств, в основе которой был и остается так называемый силовой подход. Силовой подход, подчеркивал В. И. Ленин, вытекает из самой сущности капитализма. Разбирая в свое время лозунг Соединенных Штатов Европы и показывая, что реализация его на практике означала бы «соглашение о дележе колоний», В. И. Ленин добавлял, что «при капитализме невозможна иная основа, иной принцип дележа, кроме силы»^[12].

Примат силовых тенденций в общей системе факторов, определяющих внешнюю политику капиталистических государств, логически предполагал отказ Г. Моргентау и его последователей от нравственных запретов в международных делах, освобождение внешней политики от моральных и других гуманистических соображений. Неудивительны в этой связи рассуждения Г. Моргентау о том, что политический реализм безразличен к политическим идеалам и моральным принципам, что он не в состоянии сводить международную политику к законным правилам и институтам^[13]. При таком подходе моральным объявлялось главным образом то, что было полезно сильной стороне, а роль международного права сводилась преимущественно к тому, чтобы «юридически санкционировать завоевания силы»^[14]. На эту сторону буржуазной политической мысли обращал внимание К. Маркс, который писал, что «начиная с Макиавелли, Гоббса, Спинозы, Бодена и других мыслителей нового времени, не говоря уже о более ранних, сила изображалась как основа права; тем самым теоретическое рассмотрение политики освобождено от морали…»^[15].

К чести Г. Моргентау следует сказать, однако, что, обосновывая роль силового фактора в международной политике, он в то же время пытался реалистически осмыслить ее в ядерную эпоху. Если условия внутренней и международной жизни, писал он, резко изменились под воздействием ядерного века, то мышление людей, их социальные, политические и идеологические институты остались на уровне доядерного века. Противоречие между традиционным подходом к силовому фактору и возможностью возникновения ядерной войны породило, по его мнению, четыре парадокса в ядерной стратегии современных государств: приверженность к использованию ядерной или иной силы в международных отношениях и боязнь к ней прибегнуть перед лицом всеобщей ядерной катастрофы; стремление выработать такую ядерную политику, при которой можно было бы избежать вероятных последствий ядерной войны; продолжение гонки ядерных вооружений наряду с попытками ее остановить; проведение политики, опирающейся на союзы, в условиях, когда наличие ядерного оружия сделало эту политику устаревшей^[16].

Следствием первого парадокса, по мнению Г. Моргентау, явилось резкое падение значимости военной мощи в условиях ядерного века. Характеризуя кризисные ситуации/ возникшие в 50—60-х годах в разных уголках земного шара (Венгрия, Южный Вьетнам, Западный Берлин, Куба и т. д.), в условиях которых ни одна из ведущих держав не рискнула воспользоваться ядерной мощью, Г. Моргентау приходит к выводу: «Чем большей силой наделена та или иная страна, тем меньше она способна ее использовать»^[17]. Сознание неразумности ядерной войны, препятствующее применению ядерной силы, отмечает он, преграждает путь и к использованию сил обычного типа, причем в такой степени, в какой применение последних может означать подготовку к применению ядерной силы.

Ядерные державы могут прибегнуть к обычной мощи с относительной безопасностью для себя лишь при условии, что они применят эту мощь для достижения цели, ограниченной либо по своему характеру, например, в географическом отношении, либо с точки зрения возможности локализации конфликта в политическом плане при наличии воли у конфликтующих сторон. В этом отношении неядерные государства оказываются менее скованными в сравнении с ядерными державами. Сказанное объясняется тем, что опасность эскалации в результате вмешательства одной из ядерных держав с применением ядерного оружия представляется им отдаленной. Однако и здесь, предупреждает Г. Моргентау, большая ответственность возлагается на ядерные державы, которые должны проявлять необходимую сдержанность в использовании силы не только в отношениях друг с другом, но и тогда, когда речь идет об их отношениях с неядерными державами. Это обусловливается постоянно присутствующей опасностью того, что другая ядерная страна может использовать силу от имени неядерного государства, выступающего как противная сторона в споре^[18].

Раскрывая смысл второго парадокса, Г. Моргентау доказывает абсурдность «ограниченной ядерной войны» в современную эпоху. Идея «ограниченной ядерной войны», пишет он, возникала в разные периоды и в разных вариантах (так называемая «чистая» водородная бомба, тактическая ядерная война, дозированное сдерживание, стратегия контрсилы). Она подкреплялась большим количеством специально подобранной литературы, призванной показать разумность такого рода войны. В основе этой идеи лежало стремление примирить непримиримое, найти такой путь для ведения ядерной войны, который не повлечет за собой собственного уничтожения. «Однако, — подчеркивает Г. Моргентау, — безмерная разрушительная сила, заключенная в ядерном оружии, от которой зависит вся динамика войны, делает любые попытки примирить ядерную войну со здравым смыслом безнадежной затеей»^[19]. Неосуществимость «ограниченной ядерной войны», по мнению Г. Моргентау, обусловливается тремя факторами: неизбежной неясностью исхода военной акции, неопределенностью намерений противника и, наконец, огромным и непоправимым риском ядерной войны, связанным с возможными ошибками в ходе интерпретации намерений противника.

Суть третьего парадокса, разъясняет Г. Моргентау, состоит в том, что количественный и качественный рост ядерного оружия, в отличие от количественного и качественного роста обычных вооружений, имеет свои пределы. «Как только та или иная страна, — пишет он, — получает в свое распоряжение систему доставки, способную перенести последствия первого удара и доставить ядерные боеголовки до всех возможных целей, она одновременно достигает разумного предела в области производства ядерных вооружений. После того как обе стороны достигли этого предела, сколько-нибудь разумное оправдание- для продолжения гонки ядерных вооружений отпадает»^[20]. И темне менее гонка ядерных вооружений продолжается, и причиной ее, справедливо замечает Г. Моргентау, является тот факт, что привычные мысли и действия, подсказанные опытом, выработанным в период с начала возникновения истории и до конца второй мировой войны, переносятся в век, для которого они совершенно непригодны. Ни соображения стратегии контрсилы, ни перспективы технических усовершенствований, подчеркивает он, не могут оправдать продолжения этой гонки.

И, наконец, характеризуя четвертый парадокс, Г. Моргентау отмечает, что «возникновение ядерного оружия радикально^ изменило традиционные отношения между союзниками»^[21]. Традиционный союз, располагающий ядерным оружием, пишет он, устарел в политическом отношении, поскольку этот союз или- не может быть надежной защитой, или же предоставляет одному из его членов право вершить судьбу другого члена в жизненно важных вопросах. Союз, исходящий из необходимости- сохранения статус-кво, не может рассчитывать на согласие основных неядерных держав. Союз, в котором ядерным оружием располагает более чем одно государство, не встретит сочувствия со стороны любого члена, вооруженного ядерным оружием. Распространение же ядерного оружия среди отдельных стран, до сих пор им не владеющих, ведет к всеобщей катастрофе. Таким образом, заключает Г. Моргентау, парадокс остается неразрешенным, а методы мышления и деятельности, с- помощью которых ядерные державы хотели бы воздействовать на его преодоление, могут в лучшем случае лишь отсрочить обусловленные им разрушительные силы.

Общий вывод, к которому приходит Г. Моргентау на основе анализа четырех указанных парадоксов, выглядит весьма убедительным: «Любая попытка, независимо от ее изобретательности и дальновидности, направленная на увязывание- ядерной мощи с целями и методами государственной политики, сводится на нет необычной разрушительной силой ядерного оружия»^[22]. Не менее убедительным выглядит и общее пожелание, высказанное Г. Моргентау с учетом сделанного вывода, — вместо того, чтобы приспосабливать ядерную мощь к целям и методам государственной политики, необходимо сами эти цели и методы приспособить к потенциальным возможностям ядерной мощи. Правда, для этого, поясняет он, «нужна радикальная переоценка — психологически мучительная и политически рискованная — традиционных моральных ценностей, методов мышления и привычных форм, деятельности»^[23]. О том, что такого рода переоценка все-таки идет в современном мире, свидетельствует вступление в силу в июне 1988 г. Договора о ликвидации ракет средней и меньшей дальности, подписанного руководителями СССР и США в декабре 1987 г.^[24]

См.: Brzezinski Z. Tragic Dilemmas of Soviet World Policy // Encounter. 1983. Dec. P. 17. ↑
Morgenthau H. Changes and Chances in American-Soviet Relations // Foreign Affairs (Washington). 1971. April. P. 430. ↑
Петровский В. Ф. Американская внешнеполитическая мысль. Критический обзор организации, методов и содержания буржуазных исследований в США по вопросам международных отношений и внешней политики. М., 1976. С. 81. ↑
См.: Morgenthau Н. In Defence of the National Interest. New York, 1952. P. 92; Morgenthau H. Politics in the XXth Century. Vol. 1. Chicago, 1952. P. 91; Nuechterlein D. United States National Interest in a Changing World. Lexington, 1973. ↑
Morgenthau H. In Defence of the National Interest. P. 97—98. ↑
Цит. по: Петровский В. Ф. Американская внешнеполитическая мысль. С. 89. ↑
Graber D. Crisis Diplomacy. Washington, 1959. P. 367. ↑
Кривохижа В. И. Понятие «сила» в американских исследованиях // США—экономика, политика, идеология. 1975. № 9. С. 116. ↑
См.: Morgenthau Н. In Defence of the National Interest. P. 122. ↑
См.: Morgenthau Н. Politics among Nations: The Struggle for Power and Peace. New York, 1972. P. 106—144. ↑
Ibid. P. 29. ↑
Ленин В. И. Поли. собр. соч. T. 26. С. 353. ↑
См.: Morgenthau Н. Politics among Nations. Р. 31. ↑
См.: Генов И. Соотношение права и силы в международных отношениях // Советское государство и право. 1987. № 6. С. 94. ↑
Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 3. С. 314. ↑
См.: Моргентау Г. Четыре парадокса ядерной стратегии // Американцы размышляют, американцы критикуют: Проблемы внешней политики США / В. В. Городнов и др. М., 1967. С. 320—354. ↑
Там же. С. 326. ↑
Там же. С. 327. ↑
Там же. С. 328. ↑
Там же. С. 343. ↑
Там же. С. 349. ↑
Там же. С. 353. ↑
Там же. С. 354. ↑
См.: Совместное заявление на высшем уровне в Москве// Правда. 1988. 2 июня. ↑

Оглавление