Стремление американских буржуазных политологов разработать теоретическую концепцию, служащую образцом политического развития США, можно проиллюстрировать на примере трех основных парадигм, которые в разное время определяли, а во многом определяют и сейчас понимание сущности политики^[1].

Первая парадигма — «парадигма конфликта» — нашла свое начальное отражение в теории «классового конфликта». С ее обоснованием еще в прошлом веке выступили так называемые «прогрессисты». Действуя от имени бедных слоев населения, они противопоставляли себя так называемым «федералистам», отождествляемым ими с ‘богатыми. Важнейшей чертой «прогрессистов» было подчеркивание, с одной стороны, роли мате109

риальных интересов как основных мотивов поведения людей, а с другой — значения борьбы между двумя ведущими политическими группировками: партией «популистов» и партией «эли- тистов». Будучи радикальной (разумеется, в буржуазно-демократическом смысле) и в то же время недостаточно четкой в концептуальном плане, теория «классового конфликта» не могла быть взята на вооружение представителями господствующего класса США в своей первоначальной основе. Действительно, как отмечает американский политолог С. Хантингтон, конфликт между богатыми и бедными в этой теории не отражает всю сложность и многообразие политической борьбы в американском обществе. Кроме того, этот конфликт характеризует не столько объективную суть самой американской политики, сколько ее субъективную интерпретацию сторонниками данной теории^[2].

Существенную модификацию претерпела «парадигма конфликта» в теории «заинтересованных групп» А. Бентли и его последователей. Эта теория была изложена А. Бентли в книге «Процесс управления», опубликованной в 1908 г., но получившей подлинное признание лишь десятилетия спустя^[3]. А. Бентли исходил из того, что политическая жизнь представляет собой арену столкновения и борьбы различных групп, имеющих специфические интересы. В ходе этой борьбы одни, более сильные, группы доминируют, подчиняя и заставляя повиноваться другие, более слабые группы. Роль государственного управления, по его мнению, в том и должна состоять, чтобы регулировать возникающие конфликты и обеспечивать равновесие между соперничающими группами. «Все явления государственного управления, — писал он, — есть явления групп, давящих друг на друга, образующих друг друга и выделяющих новые группы и групповых представителей (органы или агентства правительства) для посредничества в общем соглашении»^[4].

Отрицая решающую роль экономических факторов в формировании социальных групп и их интересов, относя классы к группам со «множественными интересами», склонным к стабильному существованию и потому не имеющим большого значения для его «динамической» модели, А. Бентли критиковал К. Маркса за то, что тот имел дело со слишком общими и стабильными коллективами, которые якобы не столь важны для анализа политики^[5]. Именно пренебрежение классовым подходом к политике, пишет в данной связи С. А. Егоров, обусловило «апологетическую социальную и морально-ценностную позицию А. Бентли, сугубо реформистское видение им перспектив преодоления злоупотреблений в социально-политической системе США и ее совершенствования»^[6].

Одной из форм практической реализации теории «заинтересованных групп» в политике является лоббизм, получивший чрезвычайно широкое распространение в США^[7]. Лоббизм представляет собой относительно самостоятельное явление политической жизни США, своеобразный механизм воздействия на аппарат законодательной и исполнительной власти (точнее — на служащих данного аппарата). В узком смысле под лоббизмом понимается непосредственное воздействие на законодателей с помощью личных встреч (так называемый «прямой лоббизм»), в широком смысле с ним связывают любое воздействие на должностное лицо, следствием которого является осуществление поставленной цели. Лоббизм — это прежде всего институт, служащий интересам американской буржуазии, которая использует его «в межгрупповой конкурентной борьбе за право иметь решающее влияние в органах государственной власти, за перераспределение бюджета, за выгодные правительственные заказы и, кроме того, против тех мероприятий буржуазного государства, которые хотя и проводятся в интересах господствующего класса, но могут не совпадать с интересами отдельных монополистических группировок»^[8]. К лоббизму прибегают, конечно, и представители других классов американского общества, но их возможности по сравнению с монополистической буржуазией, безусловно, ограничены как материальными, так и организационными рамками. Используя лоббизм, представители профсоюзных, левых и иных прогрессивных организаций могут добиться и подчас добиваются определенных результатов. Но эти результаты не разрешают социальных конфликтов, а загоняют их внутрь. Они порождают лишь иллюзию удовлетворения интересов всех социальных групп общества в рамках буржуазной демократии.

Последний вариант «парадигмы конфликта» представлен в «теории позитивно-функционального конфликта» Л. Козера и в «общей теории конфликта» К. Боулдинга. Исходные принципы названных теорий обстоятельно проанализированы в нашей литературе^[9]. Согласно этому анализу, их пороки состоят в следующем. Во-первых, понимание социальных (в том числе политических) конфликтов названными авторами «оказывается безмерно широким. Сюда включаются, например, такие явления, как ,,холодная война”, движение за равноправие женщин, студенческие протесты, расовые волнения, война, преступность, экономические кризисы, и т. д.»^[10] Во-вторых, сущность и содержание социальных конфликтов отрываются от экономических отношений, их порождающих, а также всячески субъективируются и психологизируются. Как пишет Л. Козер, социальные конфликты — это «напряжение между тем, что есть, и тем, что должно быть в соответствии с чувствами определенных групп или индивидов…»^[11]. В-третьих, реальные антагонистические противоречия современного капитализма в работах указанных авторов подменяются отношениями «несовместимости», «взаимоисключаемости» и «враждебности», заимствованными из психологии и других областей знаний. Хотя эти отношения, справедливо замечает Л. А. Нечипоренко, «и являются существенным признаком противоречия, но последнее практически не существует без другого своего признака и аспекта — единства противоположностей»^[12]. И, наконец, в-четвертых, остроконфликтные отношения, свойственные политической системе современного капитализма, представителями данных теорий безосновательно переносятся на политическую действительность социалистических стран, а марксистская теория материалистической диалектики, с помощью которой эти отношения исследуются, объявляется если и не ошибочной полностью, то, по меньшей мере, односторонней^[13].

Вторая парадигма — «парадигма согласия» — получила свое классическое выражение в работах Токвиля. Она была переформулирована в националистическом духе так называемыми «патриотическими историками» в конце XIX в. и затем появилась вновь в своей непосредственной и законченной форме в 50 — 60-х годах нашего столетия, чему в немалой степени способствовали работы Р. Хофштадтера, Д. Бурстина, Т. Парсонса, Д. Портера, Д. Белла, С. Липсета и в особенности Л. Хартца. Популярность этой парадигмы явилась следствием введения и осуществления «нового курса» президента США Ф. Рузвельта, а также относительно стабильного развития американского общества после кризисных потрясений конца 20-х — начала 30-х годов. Эта популярность в определенной степени была обусловлена и либеральной традицией, пустившей глубокие корни в политическом сознании США^[14]. С точки зрения названной парадигмы ключ к пониманию американской политики лежит не в конфликте между двумя классами, а в преобладающем влиянии так называемого «среднего класса», который является носителем «общего согласия». Как пишет С. Хантингтон, «существовавшие в американской политике конфликты были ограничены относительно узкими сферами экономической и личной жизни в рамках всеохватывающего согласия»^[15].

Свое наиболее полное отражение в американской буржуазной политологии «парадигма согласия» нашла у сторонников ценностно-нормативного подхода к обществу. В основу этого подхода были положены два понятия. С одной стороны, это ценности, ориентирующие индивидов «на достижение желаемого», а с другой — нормы, под которыми имеются в виду «акты психологического и морального отношения людей к поступкам и мыслям какого-либо индивида»^[16]. Следование нормам должно было вызывать одобрение со стороны окружающих людей. В свою очередь, получение или неполучение одобрения трактовалось как механизм связи индивида и общества, т. е. как критерий «нормативности действия»^[17]. При такой трактовке общество представлялось не системой определенных (материальных и идеологических) отношений, а в виде организма, поведение элементов которого подчинено сбалансированным ценностнонормативным ориентациям и проявляется в социально значимых реакциях на внешние стимулы.

Аналогично и содержание нормативного, государственноправового регулирования общественных, в первую очередь политических, отношений сводилось к соответствию поведения индивида требованиям его непосредственного окружения. В итоге так называемое «отклоняющееся поведение» индивидов выступало не как результат внутренней противоречивости социальноклассовой структуры буржуазного общества, а как следствие несовершенства самой личности, отрицательной «внешней» оценки поведения индивида и его низкой «самооценки». Другими словами, порочными объявлялись не сами общественные отношения политической власти, а взгляды, представления и действия людей по поводу этих отношений.

Под углом зрения ценностно-нормативного и бихевиористского, поведенческого подхода к анализу политической власти буржуазные идеологи занимались разработкой многих политических (в особенности государственных, а также правовых) концепций. Важное место среди них занимает концепция «господства права». В этой концепции буржуазное право выступает как одна из основных ценностей общества и ведущая нормативная система, призванная не только сбалансировать разнообразные акты политического поведения индивидов и обеспечить соответствующий контроль за ними, но и уберечь буржуазное общество от нежелательных конфликтов и перемен. «Именно на право, — отмечает советский ученый С. В. Боботов, — возлагается задача устранять социальные противоречия, упреждать социальные конфликты и создавать некоторое равновесие интересов, а в ряде случаев и тождество поведенческих мотивов»^[18].

Важнейшие цели буржуазной концепции «господства права»^[19] во внутриполитическом плане выражались в том, чтобы обеспечить социально-политический компромисс на основе отражения в праве «всеобщей воли», формулирования принципа «высшего морального права», которому следует государственная власть в своей деятельности и которым должны руководствоваться индивиды, подчиняя свое поведение требованиям права. Здесь процесс общественного развития предстает в форме истории господства тех или иных сменяющих друг друга «законов». Буржуазными идеологами этот вопрос всегда интерпретировался таким образом, что реальное содержание социально-экономических отношений отходило в общественном сознании на задний план, за основу этих отношений принималась их правовая оболочка^[20]. Такой способ мышления Энгельс назвал юридическим мировоззрением буржуазии^[21].

Что касается идеологических целей данной концепции, то они заключались в том, чтобы всячески превозносить роль капиталистического государства как объекта, воплощающего понятие права, и, напротив, в антикоммунистическом духе истолковывать теорию и практику социалистического государства. Для осуществления указанных целей буржуазные идеологи, и прежде всего представители политической и государственноправовой науки США (Е. Бири, Г. Макдональд, Дж. Муссати, Дж. Гудмэн и др.), ссылаются на конституцию как основную форму «высшего права», якобы связывающую государственную власть своими установлениями. Пропагандистским отражением этих теоретических установок являются ежегодно отмечаемые национальные дни в США: «День права» и «Всемирный день права». Внешнеполитическим следствием господства в буржуазной политической жизни указанных догм стала провокационная шумиха в защиту «прав человека» социалистических стран, проводимая империалистической буржуазией США и других капиталистических стран.

Теория «господства права» в буржуазной политологии тесно связана с идеей легитимности (законности). Именно юридическая процедура придает власти институционный характер, делает ее законной в глазах граждан. «Господство права, — отмечали авторы специального доклада о причинах и предупреждении правонарушений в США, — представляет собой идею, согласно которой народ добровольно признает законность права как средства упорядочения и контроля поведения правителей и управляемых, богатых и бедных, довольных и недовольных»^[22]. Отсюда основная цель политологов и социологов, занимающихся разработкой проблемы политической власти, состоит прежде всего в том, чтобы исследовать источники законности, а также факторы, укрепляющие или ослабляющие поддержку населением существующей политической системы. К числу таких важнейших источников легитимности буржуазные политологи относят идеологию, политический режим и политическое лидерство. В зависимости от характера и степени выраженности указанных источников американо-канадский политолог Д. Истон подразделяет легитимность на следующие три типа: идеологическую, в основе которой лежит моральная убежденность индивидов в ценности того или иного общественно-политического строя и провозглашаемых им принципов; структурную, опирающуюся на приверженность индивидов механизму и нормам политического режима как такового; персональную, связанную с верой индивидов в личные качества политических лидеров, в их способность должным образом применять политическую власть^[23].

22

23

Надо сказать, что подход к анализу политической жизни с позиций теории «господства права», как и ценностно-нормативный подход к обществу в целом, сыграл и играет до сих пор немаловажную роль в идеологическом обосновании буржуазной политической власти и в обеспечении соответствующих условий для ее непосредственного функционирования.

Однако нельзя не видеть и существенных пороков ценностно-нормативного подхода к обществу. С одной стороны, сторонники этого подхода абсолютизируют его, выдавая чуть ли не за универсальную концептуальную схему. Между тем есть множество проблем, которые не могут быть решены с этих позиций. Одной из них является проблема изменения самой общественно-политической системы. Представители ценностно-нормативного подхода отвечают на вопрос, как воздействовать на общественно-политическую систему (в том числе и особенно правовыми средствами), чтобы обеспечить ее «равновесие», «стабильность» и «интегрированность». Но они не могут дать сколько-нибудь вразумительного, а тем более четкого ответа на вопрос, как изменить эту систему. Подобная постановка вопроса, с их точки зрения, якобы вообще выходит за рамки академической науки. «Согласно моему представлению, — подчеркивает Т. Парсонс, — социология занимается лишь одним, преимущественно функциональным аспектом социальных систем, а именно изучает структуру и процессы, имеющие отношение к интеграции этих систем, включая, конечно, и случаи неудавшейся интеграции, равно как и силы, благоприятствующие или же препятствующие ей». То же самое относится и к политической науке, которая, по его мнению, «занимается в первую очередь изучением организации социальных систем в контексте достижения коллективных целей»^[24].

С другой стороны, сторонники ценностно-нормативного подхода в идеалистическом плане истолковывают характер общественных отношений, сводя их к психическому взаимодействию индивидов. Как пишет, в частности, И. Смелсер, «концептуальные рамки, которые применяются для организации описания поведения, есть психологическая система человека… его мотивы, установки, эмоции, навыки и чувства идентичности»^[25]. Идеализм в трактовке общественных отношений находит проявление и в выборе критериев для классификаций общественно-политических систем. Примером тому служит классификация, предложенная Т. Парсонсом и Г. Беккером, в основу которой положен не экономический строй общества, а соответствующие виды ценностно-нормативных ориентаций индивидов.

Наконец, очевиден и еще один порок теории «господства права». Сторонники ценностно-нормативного подхода навязывают обществу модель политической системы, которая имеет явный охранительный характер и очерчивает своего рода нормы- рамки для социально-политической организации буржуазного общества. Эта модель выступает в качестве внешней оболочки поведения индивида, скрывая действительные, содержательные мотивы его деятельности. Однако представление о характере общественно-политической жизни, о личном успехе и благополучии индивида связано не с тем, что прокламируется авторами ценностно-нормативной модели, не с нормами-рамками, а с нормами-целями, которые служат подлинными регуляторами жизнедеятельности индивидов в буржуазном обществе. Не ориентации на ожидание других, а расчет на себя — таков основной принцип буржуазного индивидуализма. Господство этого принципа приводит к тому, что в условиях буржуазного общества возникает постоянный и внутренне неразрешимый конфликт между нормами-целями и нормами-рамками, причем главной, детерминирующей стороной в этом конфликте, как правило, являются нормы-цели.

Отмеченные пороки ценностно-нормативного подхода в 60-х годах проявились настолько четко, что престиж «парадигмы согласия» оказался существенно подорванным и она стала вызывать критику со стороны многих буржуазных политологов^[26]. В немалой степени этому способствовали кризисные процессы, которые разрушили иллюзии о том, что капитализм будто бы может развиваться бесконфликтно.

И, наконец, третья парадигма — «парадигма плюрализма»— занимает своего рода промежуточное положение между «парадигмой конфликта» и «парадигмой согласия». С одной стороны, она имеет дело с различными социальными группами, выражающими противоречивые, а подчас и противоположные интересы, а с другой — пытается примирить, уравновесить их в рамках общего политического согласия. Не случайно, имея в виду данную парадигму, С. Хантингтон признает, что «конфликты между заинтересованными группами по частичным проблемам могут быть истолкованы как происходящие в рамках широкого согласия по основным политическим ценностям»^[27]. Не случаен и весьма большой интерес к этой парадигме со стороны многих представителей буржуазной философии, социологии и политологии. Как отмечал П. Н. Федосеев, «именно идея плюрализма во всех ее многообразных проявлениях и аспектах представляет собой ядро, центр притяжения всей современной буржуазной философской и социально-политической мысли»^[28].

Исходные принципы «парадигмы плюрализма» особенно четко выражены в теории плюрализма, получившей широкое распространение в американской буржуазной политологии, о чем свидетельствуют работы таких ее представителей, как К. Левенштейн, Р. Даль, К. Дойч и др.^[29] По мнению авторов этой теории, не классы, а более дробные социальные образования и группы, организованные по принципу «общего интереса», характеризуют внутреннюю структуру современного индустриального (и прежде всего капиталистического) общества. Отношения между группами выступают как отношения борьбы «конфликтующих интересов». Однако эта борьба не носит классового характера и не подрывает экономических основ существующего строя. Как утверждают сторонники данной теории, классовая борьба при капитализме заменяется соревнованием многих конкурирующих групп: политической, экономической, военной, научной, культурной, религиозной, административной, идеологической и т. д. Конкурируя между собой, эти группы будто бы в конечном счете уравновешивают друг друга, чем обеспечивается некая «демократичность» правления, невозможность установления диктатуры той или иной группы, в том числе «тирании большинства»^[30]. За основу взаимодействия организованных групп буржуазные политологи в данном случае принимают не объективные закономерности социального развития, а «всеобщие правила игры», вырабатываемые государством в целях «упорядоченного выравнивания» различных интересов. Эти правила объявляются обязательными для всех групп. Они представляют собой своего рода политический механизм «свободной борьбы сил», аналогичный экономическому механизму «спроса и предложения».

Подобная трактовка социальной конфликтности неоправданна, так как несостоятельна сама концепция плюрализма. Ведя свою родословную от Э. Дюркгейма, А. Бентли, от социальных концепций Дж. Локка, О. Гирке и Дж. Ст. Милля, теория плюрализма в определенной степени отражает взаимосвязи различного типа общностей и индивидов внутри них в ходе развития социально-политических процессов. Однако, отвергая классовое деление и выводя отношения власти исключительно из взаимодействия отдельных социально значимых элементов общества, она гипертрофирует значение групп, организаций и других общностей, искажает действительную картину социальных отношений.

Несостоятельность теории плюрализма состоит в том, что она, во-первых, скрывает классовую природу политической власти при капитализме, изображая ее как форму выражения воли самых различных (в том числе оппозиционных) групп в обществе, как результат их «соучастия в политике», отрывая эту власть от экономических факторов, ее предопределяющих, наделяя взаимодействующие группы одинаковой силой и возможностями реализации интересов. Тем самым эта теория порождает иллюзию интеграции всех классов и слоев буржуазного общества в социально-политическую систему современного государственно-монополистического капитализма и одновременно отрицает открытую основоположниками марксизма историческую закономерность классовой борьбы и смены общественно-экономических формаций. Как отмечал В. И. Ленин, в период германской буржуазной революции 1848 г. К. Маркс также включал в понятие «народ» не только рабочих, но и демократическую буржуазию. Однако, «употребляя слово: „народ”, Маркс не затушевывал этим словом различия классов, а объединял определенные элементы, способные довести до конца революцию»^[31].

Во-вторых, теория плюрализма весьма искаженно истолковывает характер отношений между различными слоями и группами капиталистического общества. Она, по существу, игнорирует классовую природу этих отношений, выдавая их за отношения отнюдь не классовой, а конкурентной борьбы в политической области, сводя последнюю преимущественно к соперничеству ведущих буржуазных партий. Необоснован также ее вывод о допустимости классовых компромиссов, о взаимном уравновешивании этих интересов и власти отдельных групп, о возможности «государственного», независимого от буржуазного класса, регулирования воздействующих на него «групп интересов» («концепция государства-брокера»). Не придает указанная теория решающего значения и самим классам, ставя их на одну доску с другими социальными группами буржуазного общества, стремясь подобным образом дискредитировать идеи классовой борьбы и социальной революции.

В-третьих, теория плюрализма неправильно трактует социальные сдвиги внутри самого господствующего класса. Хотя его структура действительно значительно изменилась, тем не менее каждая его часть твердо придерживается позиции сохранения капитализма, системы общественно-политических отношений, покоящейся на эксплуатации наемного труда, на принципе господства и подчинения. Поэтому, как бы ни конкурировали между собой различные буржуазные элиты, некоторое расхождение их функциональных обязанностей отнюдь не мешает им добиваться сохранения и укрепления существующего государственного строя.

Именно эти аспекты несостоятельности концепции плюрализма явились причиной попыток ее «усиления», с одной стороны, путем включения в нее «конфликтной модели», с другой стороны, разработки элитарной концепции политической власти в буржуазном обществе. У многих авторов, отстаивающих точку зрения плюрализма, теория правления элит соединилась с теорией демократии, что привело к появлению концепций «демократического элитизма»^[32].

Анализируя названные парадигмы, С. Хантингтон приходит к выводу, что все они имеют сильные и слабые стороны^[33]. «Парадигма конфликта» обращает внимание на существование в Америке значительного неравенства. Вместе с тем она недостаточно четко проводит линию социального раздела этого неравенства. В свою очередь, «парадигма согласия» указывает на отсутствие в США классово выраженных идеологий европейского типа и на этом основании полагает, что идеологический конфликт там получил менее широкое распространение, чем в Европе. Наконец, «парадигма плюрализма» фиксирует столкновение противоречивых интересов в американской политике, но не идет дальше «парадигмы согласия» в объяснении причин их возникновения. «Все три парадигмы, — заключает С. Хантингтон, — объединяет одна общая черта: каждая объясняет политику в терминах социальной структуры»^[34].

Отсюда, поясняет он, вытекают две другие особенности. Во- первых, структурные характеристики американской политики статичны в своей основе. «Каждая парадигма, — пишет он, — довольно четко характеризует картину того, как американская политика функционирует в конкретный период времени; но ни одна из них не показывает, как эта политика изменяется со временем»^[35]. И, во-вторых, все три парадигмы постулируют в той или иной форме определяющую роль экономических (и более широко — материальных) интересов в политике и умаляют значение идеальных факторов. «Они, — подчеркивает Хантингтон, — почти полностью игнорируют роль политических идеалов и идеализма, моральных факторов и чувственных символов веры в политике»^[36].

Рассматривать американскую политику просто как отражение социальной структуры, поясняет он, значит, пренебрегать телеологическим анализом этой политики. Хотя США не имели идеологического конфликта европейского образца, их политика «настоена» на гораздо большем моральном конфликте, чем политика европейских стран. «Америка избежала классовых конфликтов, — пишет С. Хантингтон, — чтобы иметь моральные потрясения. Именно ведущая роль моральных факторов отличает американскую политику от политики других обществ; именно эта характеристика является самой трудной для понимания у иностранцев»^[37].

Исходя из сказанного, С. Хантингтон предлагает еще одну парадигму — «парадигму дисгармонии». Суть этой парадигмы состоит в постоянном стремлении индивидов к идеальным ценностям и в постоянном несоответствии между этими ценностями и ценностями реальными, между идеально-нормативным порядком и порядком фактическим. В гармоническом обществе идеально-нормативный и фактический порядки совместимы друг с другом. В дисгармоническом обществе они в конфликте. «В гармоническом обществе неравенство не только существует фактически, но и признается законом. В дисгармоническом обществе неравенство несовместимо с законностью, хотя сосуществует с ним фактически. Противоположность между нормативным и фактическим порядками в США гораздо более резкая, чем в других странах»^[38]. По мнению С. Хантингтона, США — типичное дисгармоническое общество, в котором особенно четко реализуется предложенная им парадигма.

Предложенная С. Хантингтоном новая парадигма несет в себе особый идеологический и методологический заряд. Прежде- всего она имеет своей целью представить американскую политику как покоящуюся на широком моральном основании и таким образом «растворить» политические конфликты в конфликтах нравственных. Кроме того, парадигма стремится возродить так называемую «американскую мечту», веру в американскую исключительность, в особую историческую миссию США, которая в последнее время потерпела полный крах^[39]. Как известно, эта вера родилась более 200 лет назад, когда была принята Декларация независимости США. Она служила мощным импульсом ускоренного развития американского капитализма в XIX в., и она же способствовала формированию откровенно шовинистических, «джингоистских»^[40] настроений среди значительной части американского населения в XX в., в особенности в период «холодной войны». Наконец, «парадигма дисгармонии» призвана «вплести» идеалистическую диалектику в еще* одно шаткое методологическое обоснование современной американской политики, использовать ее (пусть даже ограниченные) возможности для сохранения и укрепления капитализма.

Все сказанное о парадигмах американской буржуазной политологии дает основание в принципе согласиться с теми ее представителями, которые анализируют общественную жизнь США под углом зрения двух политических традиций — «индивидуальной самостоятельности» и «взаимной зависимости»^[41], — однако, с одной весьма существенной оговоркой: разумному сочетанию этих традиций в условиях американского общества препятствовала и будет препятствовать его частнокапиталистическая природа.

1. Huntington S. American Politics: The Promise of Disharmony. Cambridge (Mass.); London, 1981. ↑
2. Ibid. Р. 8. ↑
3. Bentley A. The Process of Government: A Study of Social Pressures. Cambridge (Mass.), 1967. ↑
4. Ibid. P. 269. ↑
5. Ibid. P. 465—468. ↑
6. Современная буржуазная политическая наука: Проблемы государства и демократии / Под ред. Г. X. Шахназарова. М., 1982. С. 71. ↑
7. ЗяблюкН. Г. Лоббизм и политика. М., 1976. ↑
8. Там же. С. 204. ↑
9. Семенова Л. А. О методологических принципах исследования социального конфликта в американской социологии (критический анализ концепции Л. Козера) // Социологические исследования. 1975. № 2; Ручка А. А., Танчер В. В. От идеологии «равновесия» к социологии конфликта // Социологические исследования. 1977. № 3; Доронина Н. И. Буржуазные исследования международного конфликта // Вопросы философии. 1977. № 6; Лёве В. П. Классовая борьба или социальный конфликт? М., 1976; Нечипоренко Л. А. Буржуазная «социология конфликта». М., 1982. ↑
10. Ручка А. А., Танчер В. В. От идеологии «равновесия» к социологии конфликта. С. 235. ↑
11. См.: Там же. С. 236. ↑
12. Нечипоренко Л. А. Буржуазная «социология конфликта». С. 137. ↑
13. См.: Przeworski A., Wallerstein М. The Structure of Class Conflict in Democratic Capitalist Societies // American Political Science Review. 1982. Vol. 76 (June), N 2. P. 215—236. ↑
14. См.: Современное политическое сознание в США /Э. Я. Баталов, Б. В. Михайлов, А. Ю. Мельвиль и др.; Отв. ред. Ю. А. Замошкин. Э. Я. Баталов М., 1980. С. 66—122. ↑
15. Huntington S. American Politics. Р. 7. ↑
16. Современная философия и социология в странах Западной Европы и Америки / Под ред. М. А. Дынника. М., 1964. С. 382—383. ↑
17. Toward a General Theory of Action / Ed. by T. Parsons, E. Shils. Cambridge, 1954. P. 106. ↑
18. Боботов С. В. Буржуазная социология права. М., 1978. С. 202. ↑
19. Деев Н. Н. Кризис доктрины «господства права» // Политико-правовые доктрины современного империализма /Под ред. В. Е. Гулиева, С. Л. Зивса. М., 1974. ↑
20. См.: Moore R. Legal Norms and Legal Science: A Critical Study of Keisen’s ’’Dure Theory of Law”. Honolulu (Haw.), 1979. ↑
21. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 21. С. 496. ↑
22. Law Order Reconsidered: A Staff Report to the National Comission on the Causes and Prevention of Violence. Washington, 1968, P. 8—9. ↑
23. Easton D. A Systems Analysis of Political Life. New York, 1967. P. 278—310. ↑
24. Американская социология. Перспективы, проблемы, методы /Под ред. Г. В. Осипова. М., 1972. С. 364, 365. ↑
25. Sociology: An Introduction /Ed. by N. Smelser. New York, 1967. P. 34. ↑
26. См., напр.: Dahrendorf R. Toward a Theory of Social Conflict // Social Change / Ed. by A. Etzioni. New York, 1964; Соser L. Conflict: Social Aspects//International Encyclopedia of Social Sciences. New York, 1967; Smith A. The Concept of Social Change: A Critique of the Instrumental Theory of Social Change. London, 1973. ↑
27. Huntington S. American Politics. P. 8. ↑
28. Федосеев П. H. Философия и мировоззренческие проблемы современной науки//Вопросы философии. 1978. № 12. С. 39. ↑
29. См., напр.: Lewenstein К. Political Power and Governmental Process. London, 1965; Dahl R. Pluralist Democracy in the United States: Conflict and Consent. Chicago, 1967; Deutsch K. Politics and Government: How People Decide Their Fate. Boston, 1974. — Критический анализ теории плюрализма дается во многих работах советских и зарубежных марксистских авторов. См., напр.: Ильин В. И. Буржуазный плюрализм: истоки и классовый смысл. М., 1983; Идеологический плюрализм: видимость и сущность /Сергеев Г. М., Огородников В. П., Шкуринов П. С. и др.; Под ред. Б. Н. Бессонова, И. С. Нарского. М., 1987. ↑
30. Deutsch К. Politics and Government. Р. 304. ↑
31. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 11. С. 124. ↑
32. См.: Гаджиев К. С. О теории «демократического элитизма» // Рабочий класс и современный мир. 1976. № 3. С. 88—99; Золотарев Р. В. К критике концепций «элитарной демократии»: Критика современных буржуазных, ревизионистских и реформистских концепций в области идеологии, экономики и права. М., 1976. С. 51—61; Ожиганов Э. Н. Концепция «демократического элитизма» в современной буржуазной политологии США // Правоведение. 1975. № 6. С. 90—96. ↑
33. Huntington S. American Politics. Р. 8—9. ↑
34. Ibid. Р. 9. ↑
35. Ibid. ↑
36. Ibid. Р. 10. ↑
37. Ibid. Р. 11. ↑
38. Ibid. Р. 12. ↑
39. Гаджиев К. С. США: эволюция буржуазного сознания. М., 1981. ↑
40. Термин «джингоизм» возник в буржуазной литературе в 70-х годах прошлого столетия. Он широко использовался и используется для обозначения особой формы шовинизма, а именно «крайнего шовинизма, связанного с пропагандой силы, империалистической экспансии и интервенционизма» (Шестаков В. П. Два «имиджа» президента: от морализма к джингоизму // США— экономика, политика, идеология. 1980. № 9. С. 23). ↑
41. Heclо Н. General Welfare and Two American Political Traditions// Political Science Quarterly (Centennial Year 1886—1986). 1986. Vol. 101, N 2. ↑