Если обратиться к конкретному анализу идейно-политической истории США, нетрудно убедиться в ошибочности как мнения о безраздельном господстве «либерального согласия» в силу отсутствия в американском обществе развитого феодального уклада, так и мнения, усматривающего в традиционном европейском консерватизме подлинный «фундамент» американского общества. В обоих случаях ошибка заключается в несоответствующем исторической действительности представлении о единстве и бесконфликтности американской идейно-политической традиции, якобы основывающейся на изначальной преемственности единой системы ценностей: в первом случае — либеральных, во втором — консервативных.

В самом деле, для сторонников теории «либерального согласия» специфика американской философской и политической культуры всецело определяется тем, что она явилась перенесенным в Новый Свет либеральным «фрагментом» европейского пуританизма. С точки зрения их консервативных оппонентов, США, напротив, наследуют лишь «великую традицию» европейского консерватизма. Между тем конкретно-исторический и социально-классовый подход к анализу американской идейной традиции вскрывает ее внутреннюю противоречивость и борьбу разнородных тенденций на всем протяжении развития американского общества.

Как известно, развитие капитализма в США происходило в особо благоприятных условиях — «исполинскими шагами» и при отсутствии «преграждающих путь средневековых развалин»^[1]. Однако буржуазные общественные отношения здесь уже с XVII в. зародились отнюдь не на «пустом месте», как это пытаются представить сторонники идеи «либерального согласия», а в борьбе с вполне реальными феодальными пережитками, существовавшими прежде всего в форме английского колониализма и насаждаемого им хозяйственного и политического уклада. Не случайно, критикуя утверждение о том, что США — это «страна, никогда не ведавшая феодализма», В. И. Ленин подчеркивал, что «это — утверждение прямо противоположное истине, ибо экономические пережитки рабства решительно ничем не отличаются от таковых же пережитков феодализма, а в бывшем рабовладельческом юге Соединенных Штатов эти пережитки очень сильны до сих пор»^[2].

В Америке, по словам Ф. Энгельса, «история начинается при наличии уже сложившихся в XVII веке элементов современного буржуазного общества…»; как указывал К. Маркс «буржуазные производственные отношения, ввезенные туда вместе с их носителями, быстро расцвели на почве, на которой недостаток исторической традиции уравновешивался избытком гумуса»^[3]. Элементы феодальных общественных отношений также оказались привнесенными в Новый Свет преимущественно на штыках английской экспедиционной армии.

Импортированные в США феодальные элементы — землевладение в форме королевских пожалований, полуфеодальная фиксированная рента, майорат, попытки цеховой регламентации производства и другие формы внеэкономического принуждения, а также сам рабовладельческий строй с колониальной элитой и слоями населения, лишенными по закону основных прав, — все это явилось изначально консервативным моментом в системе складывающихся в целом на буржуазных рельсах общественных отношений.

В то же время раннее развитие капиталистических отношений на Севере и колонизация Запада препятствовали искусственному насаждению феодальных отношений в Америке. Даже в сельскохозяйственных районах Юга страны смогли укорениться лишь некоторые феодальные элементы в форме крупного плантационного рабовладельческого землепользования, которому противостояли преобладавшее в масштабах страны фермерское хозяйство и скваттерство (незаконный захват земли переселенцами), явившиеся важной предпосылкой «американского пути» развития капитализма в сельском хозяйстве.

Особенностью искусственно насаждавшихся в американских колониях феодальных производственно-правовых элементов было то, что по своей социальной функции они выступали в качестве способа пресечения буржуазного развития колоний со стороны уже развитой капиталистической метрополии с целью защиты ее привилегий. Таким образом, это была форма внешнеполитической и внешнеэкономической борьбы одного буржуазного общества с другим. В определенном смысле противоборство буржуазной и феодальной социально-исторических тенденций моделировало на американской почве классическую ситуацию возникновения европейского консерватизма как реакции на поступательное буржуазное развитие^[4].

Отсюда видно, что и утверждение о существовании в Америке «либерального согласия», и тезис о «консервативном фундаменте» американского общества фиксируют лишь отдельные и изолированные друг от друга стороны конкретной исторической ситуации.

В действительности противоборство реально существовавших в колониальном обществе социально-исторических тенденций привело к возникновению острого социального антагонизма — прежде всего между купеческим капиталом и крупными лендлордами, связанными с английским рынком и заинтересованными в сохранении элементов феодального устройства, с одной стороны, и промышленными кругами и арендаторами, ориентировавшимися на буржуазное развитие, — с другой. Насаждавшиеся в колониальной Америке феодальные порядки как реальная историческая и социальная тенденция по своей природе изначально выступили в качестве консервативного антибуржуазного элемента в системе складывающихся буржуазных общественных отношений. Это противоречие получило разрешение в ходе войны за независимость американских колоний от английской метрополии, фактически решавшей задачи буржуазной революции, ознаменовав достижение соответствия между уровнем развития производительных сил и капиталистическими производственными отношениями. Торжество свободного капиталистического рынка способствовало окончательному искоренению самостоятельных идеологических и правовых структур феодализма и дальнейшему укреплению господства форм идеологии, соответствующих эпохе возвышения буржуазного уклада, расцвета капиталистического предпринимательства и свободной конкуренции.

Как известно, центральное место в классическом либеральном миросознании занимал индивидуалистический идеал, служивший своего рода «призмой» для последующего рассмотрения экономических, социальных, философских и этических вопросов. В плане экономики он служил фундаментом для принципа laissez faire, выдвинутого еще физиократами и поддержанного затем А. Смитом. Этот принцип, буквально означавший «Предоставьте каждому делать, что он хочет», настаивал на обеспечении свободы рыночных отношений от государственной опеки. Предполагалось также, что необходимым условием общественной гармонии является свобода конкуренции между индивидами, обладающими неотъемлемыми правами собственности. На этом принципе основывалась и идея о том, что в политическом отношении индивид важнее группы или сословия, и традиционный для классического либерализма идеал невмешательства государства в социально-экономическую и политическую область. Наконец, в морально-этическом плане из индивидуалистического идеала следовала мысль о том, что большинство людей вполне разумно и что индивидуальное суждение может служить основой социально значимой моральной оценки.

Требование свободного рынка, выдвинутое идеологией классического либерализма, явилось формой критики средневековой цеховой регламентации производства и произвольного вмешательства феодально-бюрократической власти в хозяйственный процесс. Одним из кардинальных отличий классического либерализма от добуржуазной идеологической традиции явилось «разведение» политики и экономики на две изолированные и автономные области человеческой жизнедеятельности, единственным связующим звеном между которыми и оказывался свободный рыночный обмен.

Свободный рынок понимается классическим либерализмом как наиболее эффективное средство саморегулирования экономики («невидимая рука»), а рыночная конкуренция — как «естественный» механизм регулирования общественно-экономического процесса. В отличие от добуржуазной идеологии, здесь государству отводится роль лишь «ночного сторожа», чьи функции ограничиваются преимущественно борьбой с преступностью и защитой внешнеполитического суверенитета страны. Индивид выступает в качестве равноправного экономического субъекта, обладающего «конкурентной природой» и определенными потребностями, для удовлетворения которых он вступает в отношения рыночного обмена с другими индивидами. Предпринимательская деятельность расценивается как моральная обязанность индивида перед обществом стремиться к достижению собственной экономической выгоды. Личный предпринимательский успех и прогресс материального производства выступают как «автоматический» результат «естественной» игры частных интересов на свободном рынке, как следствие их соответствия общественному благу, т. е. как «естественная экономическая гармония».

Идеал свободного рынка и экономического индивидуализма оказал воздействие и на соответствующие представления о сущности политического процесса. Сфера политики понималась по аналогии со свободным рынком, со специфическими формами политического спроса и предложения. Каждый индивид имеет определенные потребности и одну «покупательную» способность — один голос. Этот «рынок» также основывается на принципах свободной «игры интересов» и требует ограничения произвольного вмешательства государственной власти в автономный политический процесс, предполагающий соблюдение принципов конституционализма.

В силу специфически благоприятных обстоятельств, способствовавших раннему развитию в Америке капиталистического уклада, буржуазно-либеральная мысль оказалась в колониальном обществе господствовавшей, хотя в дореволюционный период ей и противостояли феодально-консервативные тенденции, а в послереволюционный период, вплоть до поражения войск южан в ходе Гражданской войны при Апоматтоксе, — такой консервативный общественный институт, как рабство. И после окончательной победы буржуазного уклада в результате Гражданской войны некоторые элементы феодальной идеологии сохранились и приобрели новую функцию в сугубо буржуазной идейно-политической и философской традиции^[5].

Таким образом, многие идейные компоненты феодальной традиции, завезенные, как и либерализм, в Новый Свет из Европы, лишенные в новой обстановке своей старой социально-классовой «привязанности», постепенно обрели определенную идеологическую самостоятельность и со временем стали обслуживать иные социальные силы, занимающие консервативные позиции в американском обществе.

Необходимо подчеркнуть, что обе системы идеологического отсчета, оказавшиеся у истоков американской идейной традиции (т. е. классический европейский либерализм и классический европейский консерватизм), постоянно претерпевали эволюцию, находились в движении, которое, в свою очередь, отражало борьбу разнородных тенденций в ходе развития американского общества. На основе различных комбинаций и сочетания идейных элементов двух указанных традиций возникали различные типы идеологии, противоречия между которыми отражали неизбежные внутренние конфликты и борьбу консервативно-охранительных и относительно прогрессивных социальных тенденций.

Хотя среди американских лоялистов и имелись приверженцы патриархально-абсолютистского учения Р. Филмера, английского консервативного оппонента локковского либерализма, все же даже в колониальной Америке идейные элементы феодально-консервативной традиции не существовали в своей первозданной «чистоте». В той или иной степени они несли на себе отпечаток господствовавшего в американском обществе либерального духа.

Позднее, после завоевания Америкой независимости, рудименты феодально-консервативной традиции в наибольшей степени сохранились на Юге страны, войдя в качестве важнейшего идеологического компонента в систему философско-политических убеждений плантаторско-рабовладельческой аристократии. Но и они были внутренне противоречивыми: южные плантаторы, будучи выходцами из английской буржуазии, категорически отвергали саму идею королевских прерогатив и каких бы то ни было феодальных повинностей, и в то же время, справедливо замечает В. Паррингтон, «принцип феодализма, который в скрытом виде присутствует во всякой системе рабовладения, как нельзя лучше отвечал психологии плантатора»^[6].

Едва ли не главным в идеологии «южной традиции», наследующей многие компоненты классического европейского консерватизма, была оппозиция самим принципам эксплуатации наемного труда и неприятие духа капиталистических отношений, развивавшихся на Севере. Подвергая критике уже проступившие в начале XIX в. язвы капитализма, южане противопоставляли им патриархальную идиллию рабовладельческой плантации как «гармонического» союза великодушного «отца-хозяина» и преданных ему «детей-слуг». Стоит ли говорить о том, что эта идеализируемая «гармония» в действительности покоилась на еще более жестокой и архаичной системе эксплуатации. Характеристика реакционного феодального социализма, данная К. Марксом и Ф. Энгельсом в «Манифесте Коммунистической партии», во многом может быть применена и к идеологии «южной традиции», звучавшей как «наполовину похоронная песнь — наполовину пасквиль, наполовину отголосок прошлого — наполовину угроза будущего, подчас поражающий буржуазию в самое сердце своим горьким, остроумным, язвительным приговором, но всегда производящий комическое впечатление полной неспособностью понять ход современной истории»^[7].

Типичным представителем этого направления в американской мысли был Дж. Кэлхун, политический и общественный деятель первой половины XIX в., ярый сторонник рабовладения и отделения южных штатов. Его убеждения находились в противоречии с господствующим либерализмом и производили впечатление средневекового архаизма^[8].

Буржуазному пути развития Америки Кэлхун противопоставлял идеал греческой рабовладельческой аристократии, выступая против идеи «естественных прав», «естественного состояния», концепции договорного происхождения государства. Для него люди вовсе не рождены ни свободными, ни равными, в обществе всегда были и должны быть высшие и низшие сословия, а всеобщая демократия является неосуществимым и опасным прожектом. «Истинная» демократия возможна только там, где признается изначальное неравенство людей и где лучшие и наиболее добродетельные составляют аристократическую элиту, берущую на себя попечительство о всех других сословиях.

«Предполагать, будто все люди имеют равное право на свободу, — значит совершать большую и опасную ошибку, — писал Кэлхун. — Свобода — награда, которую следует заслужить, а не благословение свыше, безвозмездно посылаемое всем без различий, награда, предназначенная для людей умных, преданных своей стране, добродетельных и достойных, а не благо, даруемое людям, слишком невежественным, опустившимся и порочным, чтобы быть способными оценить его по достоинству и насладиться им… Неравенство общественного положения, являясь неизбежным следствием свободы, в то же время необходимо для прогресса»^[9].

Нетрудно увидеть, что представленная Кэлхуном консервативно-аристократическая мысль, хотя и восходит в своих идеологических основаниях к наследию феодальной традиции, в конечном счете ей не тождественна. В ней отвергается деспотическая воля монарха, отрицается право феодально-бюрократической власти произвольно вмешиваться в автономный хозяйственный процесс, локализующийся по отдельным плантациям. В то же время в полном соответствии с духом средневекового сознания утверждается, что «естественным» для человека является подчинение всем социальным нормам и установлениям, ради чего он и был создан творцом. «Вместо того, чтобы быть рожденными свободными и равными, люди рождены зависимыми, причем не только от родительского авторитета, но и от законов и институтов той страны, в которой родились, и под чьей защитой сделали свой первый вдох»^[10], — утверждал Кэлхун.

Американская традиционалистская консервативно-аристократическая мысль XVIII—XIX. вв. отмечена глубоким пессимизмом и различного рода эсхатологическими настроениями. Эти ее особенности в конечном счете отражают непрочность социального положения ее носителей и выразителей — рабовладельческой аристократии Юга, все в большей степени ощущающей свою изоляцию от магистральных путей развития американского общества. Идеологи рабовладельческой аристократии отвергают все основные посылки философии классического либерализма. С их точки зрения, идеальная структура общества не атомистическая, как утверждает последний, а «органическая». Примером такого общества для них является социальная организация Юга, состоящая не из отдельных индивидов-атомов, а из сообществ-плантаций во главе с хозяином, представляющим обобщенные интересы всех входящих в них членов.

Осознавая себя представителем интересов меньшинства, причем меньшинства не только социального, но и регионального, Кэлхун выражает опасения по поводу использования ничем не ограниченной и ничем не сдерживаемой централизованной политической власти. Но самая большая опасность — это абсолютная и деспотическая власть «неконтролируемого численного большинства», которая и отождествляется Кэлхуном с демократией.

Узкоместнические интересы плантаторского Юга воплощаются здесь в концепции «параллельно действующего большинства», противопоставляемого численному (или «демократическому») большинству. «Параллельное» большинство для Кэлхуна — это «географическое» большинство, т. е. воля господствующих политических кругов какого-либо региона, наделенных правом вето в отношении постановлений и предписаний центрального правительства и обладающих тем самым «негативной

властью». Нужно подчеркнуть, что даже на Юге такого рода консервативно-аристократические идеалы не могли одержать полной победы над индивидуалистическими, буржуазно-демократическими тенденциями. Установлению безграничного феодального господства южной плантаторской аристократии препятствовало скваттерство и передвижение американских переселенцев-фермеров па Запад. Консервативная идеология сословной аристократии южных плантаторов после Гражданской войны, когда были ликвидированы остававшиеся препятствия развитию капиталистических отношений, переживает резкий упадок и постепенно все более и более сходит со сцены. Если политические и социально-философские взгляды Дж. Кэлхуна, Дж. Рэндольфа, Н. Такера и других идеологов южной аристократии первой половины XIX в. отражали хотя и местные, но все же господствовавшие в своих регионах позиции, то к концу столетия подобные представления оказываются уже не только безнадежно архаичными, но и лишенными сколько-нибудь реальной социальной базы.

В условиях распада аграрного натурального хозяйства и успехов капиталистической индустриализации эта консервативная идеология все в большей степени оказывается, по выражению К. Росситера, мироощущением «разочарованных аристократов»^[11], вспоминающих о патриархальных порядках сельского образа жизни, отвергающих вульгарную власть денег, банкиров и капиталистов и поэтому воспринимающих самих себя как трагический анахронизм. Известные американские публицисты братья Г. и Б. Адамс, наследники такого аристократического консерватизма в эпоху невиданного расцвета буржуазно-индустриального уклада в США в конце XIX в., уже откровенно отворачиваются от настоящего и замыкаются в прошлом, в идеализации средневековья и апологии религиозного мистицизма.

Некоторые компоненты консервативно-аристократической традиции продолжают свое существование уже в иных формах в конце XIX — первой трети XX в. Ее приверженцы в принципе уже признают неизбежность буржуазного уклада, но при этом испытывают страх перед социальными и культурными последствиями процесса интенсивной индустриализации Америки, концентрации и централизации экономической и политической власти. Речь идет о взглядах тех кругов провинциальной и периферийной в социальном отношении буржуазии, которые оказываются не в состоянии выдерживать навязываемые им условия конкуренции. На этой социальной базе возникает особый тип буржуазно-консервативной идеологии, носители которой обращаются к идеализируемому прошлому как к эпохе социальной стабильности, устойчивой иерархии, непререкаемых моральных и социальных авторитетов.

Характерно, что чисто буржуазные компоненты этого типа идеологии находятся здесь где-то на втором плане, тогда как «на поверхности» отчетливо проступают внешние приметы добуржуазной идеологической традиции. Дело в том, что в эпоху интенсивной индустриализации и монополизации капиталистических отношений («позолоченного века», по выражению Марка Твена) лозунги классического либерализма, требующие свободы рыночной конкуренции, активно используются в политической риторике тех буржуазно-монополистических кругов, которые на деле стремятся как раз к ликвидации свободы конкуренции и сохранению завоеванных ими монопольных привилегий. Оппозиция этим индустриально-монополистическим тенденциям оказывается вынужденной говорить как бы на языке старой сословно-аристократической идеологии, которая в новых условиях отражает уже интересы новых общественных слоев — не плантаторов, а провинциальной и периферийной буржуазии. Ее представители идеализировали прошлое, размышляли об «идеальных» условиях общественного и индивидуального существования, заявляли об «уходе из политики» в область нравственно-религиозного совершенствования личности. Для консерваторов, первой трети XX в. характерно ощущение, будто они «лишние» в современном им американском обществе (автобиография одного из них, публициста и литератора А. Нока, вышедшая в 1943 г., так и называлась — «Воспоминания лишнего человека»).

Считая себя наследниками классической традиции европейского консерватизма, они отвергали все характернейшие приметы «американского образа жизни» — прагматизм, индивидуализм, утилитаризм, культ успеха и денег, а в поисках своего идеала обращались то к Древней Греции, то к средневековому христианству, то к феодальной Европе. Философ Дж. Сантаяна, архитектор Р. Крэм, публицист Г. Менкен, литературные критики И. Бэббитт и П. Мор, Д. Дэвидсон и Дж. Рэнсом, Ф. Оусли и А. Тейт — все эти представители консервативных элитарно-академических кругов, обличающие американский утилитарный «материализм», забвение «вечного» и «духовного» за суетным стремлением к «успеху», в американской литературе получили название «культурных консерваторов» (или «консерваторов в области культуры»).

Сама культура понимается здесь довольно расширительно — как некий «дух» нации. Рассмотренная под таким углом зрения «американская культура» подвергается этими консервативными мыслителями резкой критике. По утверждению Сантаяпы, географические просторы Америки соседствуют с «моральной пустотой» американской души («В интеллектуальном отношении они более пусты, нежели Сахара»^[12], — говорил он об американцах). Индустриализм в понимании традиционалистских консерваторов означает вечное изменение, не оставляющее ничего стабильного, постоянного в этом мире и вытесняющее духовные ценности безудержной погоней за материальным удовлетворением.

Восприятие современной им американской действительности с ее бурными темпами индустриальных изменений, относительно высоким уровнем мобильности и неизбежно сопутствующим ей разрушением устоявшихся патриархальных связей и порядков отмечено эсхатологическими настроениями и предчувствиями. Американское общество начала XX в. предстает в глазах традиционалистов как гигантская индустриальная «фабрика Форда», единственной целью которой является производство товаров и получение прибылей, а сами легендарные американские «капитаны промышленности», основатели монополистических династий, воспринимаются как носители и воплощение вульгарного духа «материализма» и потребительства.

Однако, обличая действительно характерные для монополизирующейся Америки стяжательство, плутократию, прагматизм, консерваторы зачастую видели перед собой не реальные общественные механизмы и закономерности, а лишь демагогическую риторику новых, рвущихся к власти групп крупной буржуазии. Утрата периферийными буржуазными кругами своего прежнего социального статуса и их неприспособленность к новым навязанным им условиям эпохи империализма воспринимается ими в искаженной форме — как торжество «демократии» над «аристократией».

Лишившись прежних рычагов реальной политической и экономической власти в своих регионах и уступая позиции под напором новой плутократии, крупной монополистической буржуазии, эти слои пытаются выдать себя за элиту «духа». Аристократизм, сознательно культивируемый их идеологами, оказывается своеобразной формой психологической компенсации их реального экономического и политического безвластия.

Этими эмоциями пронизаны, например, работы Г. Менкена, который сокрушается по поводу «болезни», «общекультурного дефекта» Америки, проявляющегося в «отсутствии культурной аристократии, уверенной в своих позициях, вдохновленной умной любознательностью, скептической ко всем легковесным обобщениям, находящейся выше сентиментальной толпы и находящей удовольствие в самоценной борьбе идей»^[13]. Зачатки такой аристократии он усматривает лишь в укладе Старого доминиона (Виргинии) XVIII в., разрушенном после Апоматтокса, который знаменовал победу новоанглийской плутократии над старой южной аристократией. «Юг слепо привержен к тем формам европейского настроения и поведения, которые были сокрушены французской революцией и которые в очень слабой степени хранятся в памяти Англии… Где, кроме Юга, имеется еще такое общество, которое верит, хотя бы тайно, в Кодекс Чести?»^[14], — вопрошал другой консерватор — А. Тейт в работе под характерным названием «Реакционные эссе».

Разделяя единый эмоциональный пессимистический настрой и при этом постоянно апеллируя к положениям старой сословно-аристократической идеологии, консерваторы первой трети XX в. все же не составляли единого направления. Среди них было течение «неогуманизма» (Бэббитт, Мор), были «южные аграрии» (Дэвидсон, Рэнсом, Тейт), были, наконец, одиночки типа Менкена.

Характерно, что почти все представители этих течений, будучи в основном литературно-художественными критиками, испытывали потребность в философских, мировоззренческих обобщениях, стремились сформулировать наиболее общие идеологические принципы, размежеваться с господствующими в США либеральными убеждениями. Общим для них было, как уже отмечалось, неприятие современности и обращение к прошлому, к аристократическим традициям средневековой Европы или американского Юга.

«Неогуманисты», например, выдвинули философско- эстетический лозунг «Обратно к классицизму», отражавший их стремление навязать искусству политический консерватизм. В своей программной статье «Что такое гуманизм» И. Бэббитт выступил с требованием вернуть термину «гуманизм» его «изначальное» значение, которое он определял как «аристократическое следование доктрине и дисциплине». «Истинный» гуманизм, согласно его утверждениям, противоположен идеологии альтруизма, человеколюбия, вере в «прогресс» человечества.

Характерная особенность «неогуманизма» — стремление «подменить» реальные и остро стоящие экономические и социально-политические проблемы вопросами религии и морали^[15]. Другая отличительная черта идеологии «нового гуманизма» — постоянная и настойчивая апелляция к идейному наследию феодально-сословной традиции, использование ее в качестве аргумента в пользу обоснования власти духовной аристократии.

Модификация идейного наследия добуржуазной традиции здесь четко проявляется в попытке определения иных — несословных и ненаследственных — критериев принадлежности к аристократии. В тенденции эти критерии несут в себе зачаток идеи меритократии (образования элиты на основе личных достоинств), достаточно глубоко укорененной в американском сознании, однако здесь эта идея начисто лишена меркантильного, прагматического духа предпринимательского «успеха». «С точки зрения цивилизации принципиально важно, чтобы некоторые индивиды в каждом обществе были бы освобождены от необходимости физического труда, чтобы они могли заниматься высшими формами деятельности и доказывать тем самым свою способность быть лидерами»^[16], — пишет И. Бэббитт.

Иные акценты в системе традиционалистских консервативно-аристократических воззрений были сделаны «южными аграриями», подчеркивавшими сословно-региональные механизмы формирования элиты, все так же противопоставляемой «толпе». Эта группа, защищавшая «аграрианизм», «южный образ жизни» и религиозно-кастовые традиции, заслужила наименование «неоконфедератов», приверженцев идеи отделения южных штатов. Конечно, в XX в., учитывая уровень общенациональной производственно-экономической интеграции, идея отделения южных штатов была совершенно беспочвенной, и «аграрии» по вполне понятным причинам не пошли на то, чтобы требовать ее осуществления на практике. В то же время они провозгласили социальную и моральную автономию Юга, «южной традиции» от господствующего «американского образа жизни», воплощающегося в индустриализации и монополизации Севера.

В своем программном манифесте «Я займу свою позицию», опубликованном в 1930 г. и подписанном «двенадцатью южанами», «аграрии» возвестили о себе как о наследниках идей общественной иерархии, сословности, религиозной предназначенности человеческого существования, приоритета «духовного» над «материальным». Разногласия «аграриев» с «неогуманистами» выразились в обвинении последних в излишней абстрактности, лишенности «корней». Для «аграриев» гуманизм — это не абстрактная система взглядов, а вполне определенная социально-культурная традиция; «истинный» гуманизм — это и есть аграрная жизнь на «Старом Юге». «Согласно теории аграрианизма, культура земли является лучшим и наиболее нравственным призванием человека, и поэтому в экономическом отношении ей должно оказываться предпочтение, она должна включать максимальное число работников»^[17].

Один из лидеров «южных аграриев», Дж. Рэнсом выразил разделяемые его коллегами идеи, когда заявил об «уникальности» Юга, о том, что его социальная иерархическая организация соответствовала принципам европейской культуры, ставящей на первое место «духовность» и подчиняющей ей «материализм». Не останавливаясь перед апологией рабовладения, Рэнсом утверждал, что рабство только во фразеологии либерализма казалось чем-то ужасным и противоестественным, тогда как в практике Юга это был наиболее человечный, гуманный образ жизни, патриархальная идиллия вполне в духе Кэлхуна. В то же время и Рэнсом, и другие «аграрии» не могли не ощущать свою изолированность, отчужденность от буржуазно-либеральных тенденций в развитии и американского общества, и американской мысли. Южанин, писал Рэнсом, «чувствует себя на американской почве анахронизмом и знает, что все другие смотрят на него с упреком… Южанин должен сознавать, и он прекрасно это знает, что его стародавний консерватизм не имеет особого влияния в сравнении с американской прогрессистской доктриной. Южная идея сегодня находится в упадке, а прогрессистская, или американская, идея — на подъеме»^[18].

Необходимо подчеркнуть, что в идеологии консервативного буржуазного традиционализма первой трети XX в. особое место заняли проблемы, связанные с отношением к организованному рабочему и фермерскому движению тех лет. Хотя на первый взгляд это консервативное течение в американской мысли было направлено против финансово-промышленной плутократии, расцениваемой как воплощение «низменного материализма» и «духа стяжательства», в действительности оно резко выступало и против рабочего движения.

Общедемократическая борьба американских трудящихся, организованно выступающих против крупного капитала уже с 80-х годов прошлого века, несла фатальную угрозу для защищаемых традиционалистами социальных и моральных устоев. Если идеологи «южной традиции» конца XVIII — первой половины XIX в. иной раз были склонны принимать позу критиков «жестокой капиталистической эксплуатации» и противопоставлять наемному труду рабский труд как якобы «более гуманный», то их идейные наследники первой трети XX в. занимают уже безоговорочно антипролетарские позиции.

Рассчитывая «освободить» капитализм от тех, кто создает своим трудом его материальные богатства, эти идеологи предлагали, в частности, осуществить «более равномерное» распределение собственности за счет дробления крупного капитала. Так, Ф. Оусли в своих «Основах аграрианизма» призывает именно к более равномерному распределению частной собственности и закреплению неотчуждаемых земельных наделов по наследству. Предполагая, что после осуществления таких реакционно-утопических реформ можно исключить какое-либо вмешательство государства в хозяйственный процесс, Оусли усматривает в этих мерах способ, как он сам выражается, «уничтожения пролетариата»^[19].

Ультраконсервативный характер этой программы очевиден, поскольку ее конкретный политический смысл сводился к тому, чтобы воспрепятствовать государственной помощи, которой требовали миллионы нуждающихся американцев. Однако, как известно, в 30-х годах либеральное правительство президента Ф. Рузвельта, выдвинувшее программу «нового курса», было вынуждено пойти на оказание определенной помощи бедствующим фермерам и рабочим и вмешательство в разлаженный хозяйственный процесс. Консервативная оппозиция либеральной политике регулирования отношений между трудом и капиталом стала, таким образом, еще одним фактором, способствующим смыканию отдельных течений консервативной культурно-традиционалистской мысли первой трети XX в. и разоблачающим их антидемократические устремления.

Итак, несмотря на существующие в рамках консервативно-традиционалистского направления частные расхождения, в нем сохраняется некоторое общее и неразложимое идеологическое «ядро», однотипный механизм формирования социально-философских убеждений. Выше мы определили этот механизм как «заимствование» и трансформацию идейных элементов, уже принадлежавших предшествующим формам консервативной идеологии. В самом деле, от Кэлхуна и Рэндольфа до «неогуманистов» и «аграриев» мы сталкиваемся с наследованием комплекса философских и политических положений, заимствованных у европейской феодально-аристократической идейной традиции.

Эта традиция оказывается важным, но не единственным идейным истоком американского консерватизма и консервативной мысли. Дело в том, что по мере развития американского общества постепенно все более отчетливо оформляются контуры иного типа консервативных убеждений, другой системы консервативных социально-философских идей. Возникновение новой формы американского консерватизма связано не столько с воспроизведением идейных элементов феодально-аристократической традиции, сколько с действием механизма «инверсии». Он обусловлен внутренней эволюцией традиции американского либерализма и изменением функций свободного рынка в период перехода к монополистическому капитализму в США на рубеже XX в.

1. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 23, с. 783; т. 21, с. 347. ↑
2. Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 27. с. 141. ↑
3. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 21, с. 347; т. 13, с. 42. ↑
4. «Методологически правильно рассматривать феодализм в Америке как реальную историческую тенденцию, подкрепляемую рядом экономических и политических факторов, а социальное содержание американской революции — как элиминацию не отдельных пережитков, а всей этой тенденции. В таком случае элементы феодализма в колониальном обществе будут оцениваться в динамичном социальном контексте и не покажутся столь уж безобидными и незначительными… Феодализм в Америке, не будучи практической альтернативой капитализму, был тем не менее реальной социальной тенденцией, которая поддерживалась всем колониальным политическим аппаратом и представляла собой серьезное препятствие капиталистическому развитию» (Каримский А. М. Революция 1776 года и становление американской философии. М., 1976, с. 13, 87—88). ↑
5. Весьма характерное в этом отношении наблюдение было сделано в свое время Токвилем, заметившим, что «картина, представляемая американским обществом, покрыта, если можно так выразиться, слоем демократического лака, из-под которого от времени до времени выступают старинные аристократические краски» [Токвиль А. де. О демократии в Америке, с. 34). ↑
6. Паррингтон В. Л. Основные течения американской мысли. В 3-х т. М., 1962, т. 2, с. 122. ↑
7. Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 4, с. 448. ↑
8. «Кэлхун был выразителем интересов меньшинства в условиях демократии, партикуляристом в эпоху национализма, рабовладельцем в эпоху прогресса свобод, аграрием в интенсивно капитализирующейся стране» (Hofstadter R. The American Political Tradition and the Men Who Made It N. Y., 1948, p. 90). ↑
9. Цит. по: Rossiter C. Conservatism in America, p. 121. ↑
10. Цит. по: Rossiter С. Conservatism in America, р. 120. ↑
11. «Это был протест отвергнутого аристократа против царствующего плутократа» (Rossiter С. Conservatism in America, р. 158). ↑
12. Santayana G. Excerpts From Three Letters. — In: The Superfluous Men. Conservative Critics of American Culture, 1900—1945. Ed. by Crunden R. Austin and London, 1977, p. 56. ↑
13. Mencken Н. The Need For Aristocracy. — In: The Superfluous Men, p. 73. ↑
14. Цит. по: Гиленсон Б. Заметки о «новой критике». — Вопросы эстетики. М., 1968, вып. 8, с. 265. ↑
15. «Изученная с большей или меньшей тщательностью, экономическая проблема выльется в политическую, политическая — в философскую, а философская проблема в конечном счете неразрывно связана с религиозной» (Babbitt I. Democracy and Leadership.— In: The Superfluous Men, p. 212). ↑
16. Babbitt I. Democracy and Leadership. — In: The Superfluous Men, p. 134. ↑
17. I’ll Take My Stand. — In: The Superfluous Men, p. 169. ↑
18. Ransom 1 The South Defends Its Heritage. — In: The Superfluous Men, p. 172—173. ↑
19. Owsley F. The Pillars of Agrarianism. — In: The Superfluous Men, p. 186. ↑