Как уже говорилось, элементы дидактизма и морализма в той или иной степени свойственны всем разновидностям консервативной идеологии. Наиболее ярко эти мотивы проявляются именно в традиционализме. В отличие от либертаризма, ориентированного главным образом на поиск экономического обоснования незыблемости принципов свободного капиталистического рынка, он нацелен преимущественно на поиск моральных аргументов для обоснования тех же принципов. В немалой степени моралистическая риторика отражает нежелание консерваторов признавать само существование тех действительных социальных и политических проблем, которые волнуют американцев.
Ключевым для традиционалистской идеологии понятием, служащим своеобразным «мостом», соединяющим формально противоречащие друг другу системы ценностей — классическую либеральную апологию рынка и традиционные консервативные социально-политические рецепты, является категория «справедливость». Само понятие «справедливость» понимается здесь как причастность к высшему и объективному миру «истин», к некой онтологической системе морали. Однако в числе главных признаков социальной «справедливости» традиционалисты называют господство частной собственности, свободную конкуренцию и отсутствие государственного контроля над рыночной стихией. «Понятие справедливости… означает: каждому — свое в соответствии с его природой. Справедливость не означает всей, общего уравнивания, она основывается на уважении к частной собственности»[1], — заявляет Р. Керк.
Таким образом, функции идеологии традиционализма в немалой мере сводятся к особому сословно-моралистическому обоснованию рыночных форм буржуазного уклада. При этом частная собственность объявляется средством для поддержания «морального» и «справедливого» общественного строя. Керк, например, так и пишет: целью консерватизма является абстрактноморалистический идеал «свободного и справедливого общества», а вот средство его достижения — это, конечно, «защита системы частной собственности»[2].
Сама частная собственность расценивается как последнее оставшееся «метафизическое право». В понятие собственности традиционалисты вводят элемент наследования, и это придает ей сословно-аристократический оттенок, сочетающийся, однако, с чисто буржуазным мотивом частнопредпринимательского успеха, определяемого только личными способностями индивида. Идеал традиционализма — это «свободное и справедливое общество, в котором каждый человек имеет право на свою собственность, на то, что он унаследовал от своих родителей, и на то, что он получил как воздаяние за свои собственные способности и усилия»[3].
Традиционалисты, правда, предпочитают мелкую и среднюю частную собственность и даже противопоставляют ее крупной корпоративной собственности как неуправляемой, обезличенной и несущей опасность для сообщества. Возникнув в рамках консервативной реакции на реформы «нового курса», традиционализм и по сей день исполнен страхом перед любой организованной экономической и политической силой. Поэтому обращаясь в поисках своего социального идеала к уже прошедшим фазам в развитии буржуазного общества, он ощущает угрозу со стороны крупной капиталистической корпорации, все в большей степени сливающейся с государственным аппаратом.
В представление о частной собственности традиционализм включает также принцип неравенства: «Неравное распределение богатств и корреляция неравных функций с неравным вознаграждением является принципом социальной справедливости»[4], — пишет Ф. Уилсон.
С ключевой категорией справедливости как «высшего морального закона» тесно связана и сквозная для всех разновидностей консервативной идеологии проблема соотношения принципов свободы и равенства. Симпатии традиционализма, безусловно, на стороне первого. При этом считается «справедливой» лишь та свобода индивида, которая основана на внутреннем, морально осознанном и добровольно принятом подчинении закону и традиции. Равенство же трактуется как «интеллектуальное и биологическое недоразумение». Обосновывая противоположность справедливости и равенства, традиционализм воспроизводит классическую консервативную аргументацию, допускающую равенство людей лишь в высшем нравственном смысле — перед богом.
Трактовка справедливости как объективного механизма воздаяния по заслугам приобретает вполне конкретную социальную направленность, как только речь заходит о проблемах рыночного и государственного регулирования экономики. Преимущества рыночного регулирования традиционалисты видят как раз в том, против чего выступают «новые» либералы, — в стихийности и неподвластности рациональному контролю, усматривая в механизмах рынка воплощение и материализацию объективной и внеличной справедливости. Так, Р. Керк утверждает, что только рынок воздает каждому то, что ему причитается «по заслугам», тогда как государственное вмешательство в экономический процесс воплощает стихию пристрастного субъективного произвола и в конечном счете несправедливости.
Согласно социальной философии традиционализма, любое смещение акцентов с чисто экономических и стихийных механизмов рыночного регулирования в сторону государственного регулирования неизбежно означает отказ от «объективных» критериев социальной справедливости и их замену субъективными притязаниями лишенных прочных моральных убеждений индивидов. Как пишет теоретик традиционалистского толка Э. ван ден Хааг (в настоящее время, правда, склоняющийся к группе неоконсерваторов), «альтернативы рынку, будучи реализованными, вызвали бы не меньше нравственного негодования, чем сам рынок»[5].
Истоки тенденции к государственному регулированию традиционалисты возводят исключительно к периоду «нового курса», хотя реально уже с конца XIX и особенно с начала XX в. американское государство начинает в тех или иных формах регулировать некоторые экономические процессы.
Как и либертаризм, идеология традиционализма воспринимает реформы «нового курса» как социальный катаклизм, поставивший под вопрос судьбу всей человеческой цивилизации. Однако для либертаристов переход к такому курсу носит характер единовременного политико-юридического акта, воплотившего злую волю кучки политиканов, случайно очутившихся у кормила власти. Для традиционалистов же это, скорее, кульминация давно вызревавших тенденций, воплощающих извечную борьбу демонических сил злой человеческой природы с традициями цивилизации. Проявлением этих вырвавшихся наружу сил зла традиционализм считает возникновение «массового общества» и различных форм «коллективизма», основывающегося не на традициях «органических» человеческих сообществ, а на моральном релятивизме.
Господство моралистических настроений в традиционализме, с одной стороны, отражает озабоченность стоящих за ним политических сил распадом привычной системы социальных связей в условиях централизации правительственной власти и хотя бы некоторого расширения прав трудящихся, а с другой — их беспокойство за судьбу самой частной собственности и «права» неограниченной эксплуатации, а также бессилие что-либо предпринять для изменения положения.
Из традиционалистского «разведения» политики и экономики на две изолированные области вытекает представление о существовании сферы человеческой жизнедеятельности, которая подчиняется принципам атомистического индивидуализма. Это область частного предпринимательства. Вместе с тем подобная идея, заимствованная у классического либерализма, старательно маскируется разными морально-религиозными рассуждениями, требованиями обуздать злую и импульсивную человеческую природу и подчинить ее социальным нормам и традиционным религиозным ценностям.
Согласно традиционалистскому пониманию человека, в последнем сосуществуют «тело», подчиняющееся «вещным» закономерностям, а потому существующее в мире экономического индивидуализма и конкуренции, и «душа», причастная высшему миру справедливости и получающая там своего рода «индульгенцию» на всякие непредвиденные поступки, вытекающие из его «телесной» природы. «Тело» — это «продукт привычек, импульсов и страстей, находящийся под влиянием беспорядочных природных сил вне его контроля», тогда как «в той мере, в какой человек есть дух, он свободен, и законы причинности неприложимы к нему»[6]. Так традиционализм пытается примирить свой либерально-индивидуалистический компонент с консервативным тезисом о подчинении личности «высшему порядку», как бы «снимающему» ее социальную атомарность и индивидуалистическую «отъединенность» от «общего».
В традиционалистской концепции человека центральное место отводится принципу врожденной греховности индивида. Не случайно П. Вирек вообще определяет консерватизм как «политическую секуляризацию доктрины первородного греха»[7].
Все социально-философские представления традиционалистской идеологии насквозь проникнуты духом исторического идеализма. Исторический процесс воспринимается здесь как история идей, история противоборства «истины» и «лжи». В одних случаях традиционализм возводит ощущаемый им кризис западной цивилизации и культуры чуть ли не к номинализму философа XIV в. Оккама, который отказался от веры средневековых схоластов в существование трансцендентных ценностей и универсалий в пользу чувственного опыта и морального релятивизма (поражение схоластического реализма в этом средневековом философском споре рассматривается как «поворотный пункт» в истории западной культуры и цивилизации). В других случаях ответственность возлагается на средневековые религиозные ереси и, в частности, гностические учения с их надеждой на безграничное «улучшение» и «обожествление» человека и стремление к сближению «земли» и «неба». Некоторые традиционалисты, как, например,
Э. Фогелин, говорят даже о глобальной «гностической революции», начатой еще в недрах средневековой мысли и получившей впоследствии воплощение во французской буржуазной революции и мировом коммунизме.
В принципе зла традиционалисты видят своего рода «мировую стихию», в которой происходит морально- нравственное и религиозное в своей основе «испытание» личности. Выдержавшая такое испытание личность должна отказаться от своей индивидуалистической «гордыни», после чего она испытывает чувство религиозно-мистического «смирения». Объектами этого смирения являются «божественная воля», «историческое прошлое», «природный мир» и «все остальное человечество». В традиционализме присутствует отчетливо выраженная ориентация на «возврат к средневековью» как к «теоцентричной», а не «гомоцентричной» культуре.
Идея врожденной греховности человека тесно связана с уже упоминавшимся принципом изначального неравенства людей п равенством их лишь перед богом. Если классический либерализм, признавая чисто формальное равенство возможностей конкурирующих на свободном рынке индивидов, в определенном смысле допускает социальную мобильность, то традиционализм отвергает даже такое в высшей степени абстрактное понимание равенства возможностей. Он выступает, таким образом, как идеологическое оправдание достигнутых экономических привилегий, незыблемость которых обосновывается тезисом о социальном и нравственном превосходстве элиты.
Из традиционалистских постулатов об изначальном неравенстве людей, их злой и своекорыстной природе вытекает представление об опасности социального хаоса и насилия, которые неизбежно возникнут, если людей предоставить самим себе. Поскольку гармония индивидуальных и общественных интересов немыслима, постольку общество оказывается перед необходимостью выработать искусственные сдерживающие механизмы. Злой человеческой природе следует противопоставить проверенные опытом прошлых поколений традицию, навык, привычку, обычай — «демократию мертвых» (Р. Керк). Отвергая идею социального атомизма, традиционалисты подвергают резкой критике теорию общественного договора и договорного происхождения государства в результате добровольного и сознательного соглашения между индивидами, противопоставляют ей «естественный закон» и «органическую» концепцию происхождения общества, восходящие к феодально-сословной идеологии.
Согласно этой концепции, все элементы социальной структуры обязаны выполнять возложенные на них неравнозначные функции, а нарушение их гармонического взаимодействия как частей целого грозит самыми катастрофическими последствиями для всего общественного организма. Все современные социальные структуры считаются глубоко укорененными в прошлом и как бы «произрастающими» из него. Общество воспринимается как система взаимообусловленных и взаимосвязанных традиций, прецедентов, навыков, привычек; это не tabula rasa, не «чистая доска», на которой можно начертать любое пожелание. Напротив, это высокочувствительный живой организм, на котором нельзя ставить эксперименты в соответствии с субъективными пожеланиями и абстрактными социальными идеалами. Общество представляет собой с этой точки зрения сбалансированную систему установлений, базирующихся на своеобразном метафизическом субстрате — на социальной «реальности». Наиболее жизнеспособным режимом отправления всех общественных функций выступает «закон и порядок», который представляет собой «особый процесс органического роста, медленно развертывающегося в течение многих столетий», «гармоническое сочетание классов и социальных функций, защищающее справедливость, обеспечивающее добровольное подчинение закону и совместную безопасность»[8].
Традиционалистская идея социального «порядка» как гармонического функционирования сословно-классового общественного организма — это попытка рационализации буржуазно-обывательского идеала, возведения вульгарного консервативно-охранительного социального «инстинкта» буржуазии в ранг социально-философской концепции. О житейски-практическом фундаменте такого рода идей можно сказать словами К. Маркса, что он представляет собой «не что иное, как дидактическое, более или менее доктринерское истолкование обыденных представлений действительных агентов производства», а поэтому «ограничивается тем, что педантски систематизирует затасканные и самодовольные представления буржуазных деятелей производства о их собственном мире как лучшем из миров и объявляет эти представления вечными истинами»[9].
В системе социально-философских и политических представлений традиционализма важное место занимает также характерный для всех разновидностей консервативной идеологии идеал классового сосуществования. Возможность такого сосуществования выводится из всеобщего морально-ценностного «согласия» и «конечной идентичности» интересов всех классов и всех членов общества как религиозных в своей основе существ.
Так, согласно Р. Керку, «истоки американского порядка лежат глубоко в левантийской пустыне; они начали произрастать за тринадцать поколений до рождения Иисуса из Назарета»[10]. Но далее он проводит различия между «моральным порядком», идущим от заветов древних евреев, и «общественным порядком», воплощающим чисто буржуазные, рыночные элементы американского общественного уклада. В то время как в политической и морально-религиозной области «требуется тотальное самопожертвование во имя порядка», в сфере экономических отношений «порядок» предполагает рыночную конкуренцию, свободную от государственного вмешательства. Но «порядок» в обществе для традиционалистов отнюдь не тождествен простому отправлению власти. Это не любая институциализированная «власть», но только такая, которая имеет морально-религиозные «корни» и соответствует национальной политической традиции. Согласно традиционалистам, в американской социально-политической системе «порядок» выражается, во-первых, в децентрализации власти и, во-вторых, в системе «сдержек и противовесов», как они были задуманы «отцами-основателями». Начиная с «нового курса», считают они, происходит постоянная эскалация «беспорядка», достигшего своего апогея в 60-х годах, когда «американский порядок» подвергался нападкам с обоих флангов — со стороны «чрезмерного индивидуализма» и «чрезмерного коллективизма». Первый несет опасность субъективного и волюнтаристского произвола, забвения в стихии эгоистического стяжательства высших нравственных норм и принципов онтологической морали[11]. Второй воплощает иную угрозу — стирание всех традиционных иерархических связей в обществе и их растворение в стихии коллективной анонимности «массового общества». В крайних индивидуалистических и коллективистских ориентациях традиционализм видит противоположные и в то же время взаимообусловленные полюсы одной и той же неприемлемой для него социально-политической реальности — роста мощи и произвола государственно-бюрократического аппарата, сначала низводящего человеческую личность до атомарного уровня, а затем механически соединяющего изолированных индивидов в массовидные «коллективы».
Антиподом крайностям индивидуализма и коллективизма для традиционалистов является принцип сообщества (или общности), понимаемого как «тип отношений между индивидами, которые характеризуются высокой степенью личной близости, социальной взаимосвязанности, морального единства и преемственности во времени»[12]. Сообщество (или общность) в традиционалистской социальной философии играет роль некой «промежуточной» общественной ассоциации (семья, церковь, гильдия, сословие, соседство и т. п.), «снимающей» крайности чрезмерного индивидуализма и коллективизма[13]. Причем истоки свойственного современности распада «органических» сообществ традиционализм возводит к зарождению буржуазно-индивидуалистического сознания, т. е. опять-таки к распространению «ложных» идей. Тем самым становление буржуазного экономического базиса рассматривается как производное от процессов, происходящих в морально-духовной области.
Хотя традиционалисты и говорят о «сообществе доброй воли», фактически освященные традицией нравственные связи индивида с ним воспринимаются как жесткая нормативная система, диктующая ему строго определенный способ поведения и мышления как обязательное предписание, как «естественный закон», следование которому является моральной обязанностью. Традиционалисты утверждают, что «человек по своей природе не индивид с неотчуждаемыми правами, а политическое существо, которое может обрести свою сущность и достичь цели своего существования только в полисе»[14].
Для традиционалистской концепции индивида и общества характерны также значительные элементы морального телеологизма, представления о божественной предназначенности человеческого существования к нравственному совершенствованию путем подчинения общественной добродетели, воплощенной в «естественном законе». Только этот морально-телеологический компонент и придает человеческому существованию смысл перед лицом вечности. С его помощью обосновывается необходимость подчинения субъективных волевых действий индивида внеисторической моральной истине.
В социальной философии традиционализма человеческая личность лишается в конечном счете самостоятельного значения, оказывается лишь пассивным инструментом божьей воли. Эту позицию недвусмысленно выразил Р. Керк: «Бог творит историю посредством человека»[15].
Принижение способностей человека, его разума выполняет явно охранительные в социально-политическом отношении функции. «Чем больше мы культивируем разум, — утверждает Л. Страусс, — тем больше мы культивируем нигилизм и тем меньше мы способны быть лояльными членами общества»[16]. Поэтому традиционалисты требуют безоговорочного подчинения нормам религиозной морали, воплощающим «мудрость прошлых поколений». В качестве главной цели воспитания и социализации индивида выдвигается не задача саморазвития и выявления личностного духовного потенциала, а мистическое «вчувствование», «открытие» морально-религиозной «истины».
Показательно также, что традиционализм стремится объяснить классовое деление в обществе различиями в уровне морально-религиозного «воспитания». Утверждается, например, что высшие социальные слои составляют «элиту», потому что они более «моральны» и более «духовны», тогда как «массы» подвержены «прагматизму» и «материализму». На деле за такого рода утверждениями скрывается воинствующая антипролетарская идеология, выражающая сопротивление наиболее консервативных групп буржуазии каким бы то ни было демократическим реформам.
- Kirk R. A Program for Conservatives, р. 42. ↑
- Ibid., р. 40. ↑
- Kirk R. А Program for Conservatives, р. 40. ↑
- Wilson F. The Anatomy of Conservatism. — In: Political Thought Since World War II, p. 342. ↑
- Van den Haag Е. Economics is not Enough — Notes on the Anticapitalist Spirit. —The Public Interest, Fall 1976, p. 112. ↑
- Vivas Е. The Moral Life and the Ethical Life. Chicago, I960, p. 341, 342. ↑
- Viereck Р. Conservatism Revisited. № Y., 1966, р. 30. ↑
- Kirk R. A Program for Conservatives, р. 473, 227. ↑
- Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 25, ч. II, с. 398; т. 23, с. 91. ↑
- Kirk R. The Roots of American Order. La Salle, 1975, p. 11. ↑
- «Истинный консерватизм… антипод индивидуализму. Индивидуализм — это социальный атомизм; консерватизм же — сообщество духа». (Kirk R. The Conservative Mind: From Burke to Santayana. Chicago, 1953, p. 211). ↑
- Nisbet R. The Social Philosophers: Community and Conflict in Western Thought. N. Y., 1973, p. 1. ↑
- «Сообщество и коллективизм являются противоположностями. Сообщество — продукт доброй воли; коллективизм — результат принуждения. Сообщество основывается на принципах разнообразия и сложности; коллективизм — на единообразии и бесплодной простоте» (Kirk R. A Program for Conservatives, р. 140). ↑
- Berns W. Freedom, Virtue and the First Amendment. Chicago, 1957, p. 247. ↑
- Kirk R. The Conservative Mind: From Burke to Santayana, p. 36. ↑
- Strauss L. Natural Rights and History. Chicago, 1953, p. 6. ↑
Оглавление
- Введение
- Глава I. Основные особенности консервативной идеологии
- 1. Что такое консерватизм?
- 2. Характерные черты американского консерватизма
- Глава II. Американская идейная традиция и становление консервативной мысли в США
- 1. Идейные истоки «традиционалистского» консерватизма
- 2. Эволюция идеалов свободного рынка и «рыночный» консерватизм
- 3. «Новый» либерализм и его консервативная оппозиция
- Глава III. Социальная философия традиционализма
- 1. «Великая традиция» консервативной философии и идеал неофеодализма
- 2. Концепция «справедливости» и «порядка»
- 3. Классовый смысл программы «депролетаризации»
- Глава IV. Социальная философия либертаризма
- 1. Консервативная утопия «свободного рынка»
- 2. «Права человека» и частная собственность
- 3. «Минимальное» государство и «анархо-капитализм»
- Глава V. Социальная философия неоконсерватизма
- 1. «Пределы социальной политики»
- 2. «Революция растущих притязаний»
- 3. Неоконсерватизм и противоречия буржуазной демократии
- 4. От морализма к «политике силы»
- 5. «Общественная философия» и ее социальный смысл
- Заключение




