Морально-идеологическое обоснование внешней политики США занимает значительное место в социальной философии неоконсерватизма. Господствующим настроением здесь является ощущение глубоких кризисных изменений в этой области, происшедших в последние годы.

Нужно сказать, что пристальное внимание к морально-идеологическим аспектам внешней политики — отличительная черта современной американской общественно-политической мысли^[1]. Вопросы, касающиеся взаимоотношений США с другими странами, становятся сегодня предметом острых идейных дискуссий, в ходе которых теоретики неоконсерватизма неизменно занимают позиции на правой стороне политического спектра. При этом неоконсерваторы выдвигают требование переосмыслить те принципы, на основе которых формировались взаимоотношения США с другими государствами в предшествующий исторический период. Однако в конце концов оказывается, что это переосмысление не затрагивает сути традиционной экспансионистской политики США, особенно усиливающейся в период империализма.

Известно, что американская буржуазная философская и морально-этическая мысль всегда уделяла большое внимание вопросам о роли и «призвании» США в мировой истории, выдвигая идею «американской исключительности». В ходе революции 1776 г. эта идея нередко выражала общее критическое отношение тех сил, которые внутри США боролись за национальную независимость и установление буржуазно-демократических порядков, к реакционным монархическим и феодально-бюрократическим режимам Европы и других регионов мира. Позднее она, как и подобные ей идеи, стала типичным воплощением самоуверенности и оптимизма молодого американского капитализма, который развивался в особо благоприятных естественно-природных и общественно-исторических (внутренних и внешних) условиях и был склонен рассматривать себя в качестве некой универсальной идеальной модели социального и нравственного прогресса.

Такой тип самосознания оказывал влияние и на общие представления американцев о месте и роли их страны в мировой истории, и на внешнеполитическую практику США. Причем исторически это влияние выражалось в различных, нередко внешне противоположных формах: то в форме «изоляционизма», то в форме мессианской ориентации на «спасение» всего остального человечества, то, наконец, в форме активного экспансионизма и интервенционизма — экономического, военного и идеолого-пропагандистского. Последняя форма стала особенно характерна по мере достижения американским капитализмом империалистической стадии. Именно тогда оформились контуры «имперско-мессианской» морально-идеологической ориентации, сформировавшейся после второй мировой войны и наиболее ярко проявившейся в концепции «американского века», соединившей эту ориентацию с воинствующим антикоммунизмом и антисоветизмом. В этот период в американской общественно-политической мысли и получила широкое хождение аналогия между Римской империей и Соединенными Штатами XX в.

Однако с конца 60-х и начала 70-х годов внешнеполитическая самоуверенность и оптимизм, подогревавшие «имперско-мессианскую» идеологию, сменяются настроениями неуверенности, беспокойства, пессимизма. Все чаще обозреватели вспоминают «последние дни Рима». Как суммировал эти настроения известный американский теоретик культуры М. Лернер, «идеи господства и гегемонии типа «американского века»… стали архаизмом в эпоху ядерного оружия, войны политическими средствами, технологии мгновенной коммуникации, взаимозависимой мировой экономики и зарождения мирового сообщества духа»^[2].

Такие изменения взглядов на роль США в системе международных отношений связаны прежде всего с углублением общего кризиса капитализма, укреплением позиций социалистического содружества, усилением позиций развивающихся стран и активизацией борьбы всех прогрессивных сил в мире против экспансионизма и интервенционизма США. В изменении мировосприятия американцев большую роль сыграли провал военной авантюры во Вьетнаме, напряженность во взаимоотношениях с европейскими партнерами, падение престижа США во многих регионах мира, скандалы, связанные с разоблачением вмешательства американских разведывательных служб во внутренние дела суверенных иностранных государств, нарастание кризисных явлений в самих США — в экономике, внутренней политике, морали.

Для тех, кто воспитан в экспансионистских традициях «американского века», примирение с этой новой ситуацией становится весьма трудным делом. «Мы более не находимся в положении Гулливера в мире государств-лилипутов. Что же касается пунктов завтрашней международной повестки дня, то Соединенные Штаты уже не смогут получить желаемого лишь простым выражением своей воли. В переговорах нередко приходится идти на сложный обмен, довольствоваться частью и даже примиряться с убытками. История не приучила американцев к такому типу внешней политики»^[3], — пишет Б. Мэннинг. Изменение положения США в мире, их зависимость в ряде существенных политических и экономических моментов от других стран — все это порождает различные формы идейно-политической и морально-психологической реакции: от более или менее реалистического признания происшедших сдвигов до стремления вновь вернуться к «силовым методам» ведения внешней политики.

В 70-х годах все больше американских идеологов и политических деятелей (в том числе и сторонников неоконсерватизма) начинали осознавать очевидное несовпадение идеи «американской исключительности» с реальностью современной внутриполитической ситуации и современных международных отношений. «Сегодня вера в американскую исключительность исчезла вместе с лозунгом империи, ослаблением власти, потерей уверенности в будущем нации»^[4], — заявил Д. Белл.

Соответственно и те формы моралистической риторики, которые опирались на эту идею и использовались ранее для обоснования внешней политики США, в работах теоретиков неоконсерватизма стали объектом сомнения. Делалась ссылка на то, что другие страны имеют свою тысячелетнюю историю, что они не развивались в прошлом и не будут развиваться в предвидимом будущем в соответствии с «американской моделью». Признавалось также, что принципиальное отличие экономических и социально-политических систем капитализма и социализма будет сохраняться, а тем самым терпела банкротство теория конвергенции, в прошлом широко распространенная в буржуазной идеологии.

Своеобразие политических режимов в странах Азии и даже в Западной Европе, по мнению неоконсерваторов, не только не исчезнет, но даже возрастет.

Критике стали подвергаться те формы «мессианской» моралистики, которые опирались на идею «американской исключительности», однозначно привязанную к некоторым чертам уже явно пройденного периода истории США (большие и казавшиеся неисчерпаемыми природные ресурсы, динамизм и массовость предпринимательской деятельности, отсутствие развитой в масштабах всей страны государственной бюрократии, «географическая» военная безопасность страны и т. п.). Подобные формы рассматривались неоконсерваторами как иллюзии, якобы вполне естественные для периода «молодости» американской нации, но уже не подобающие периоду ее «зрелости», которая предполагает более трезвый взгляд на положение дел в мире. «Сегодня мы являемся такой же нацией, как и все другие»^[5]. — прямо заявил Д. Белл.

В этой связи он констатировал глубокую несогласованность «демократических» и «имперских» устремлений. Согласно Беллу, после второй мировой войны США претендовали на создание под своей эгидой мировой «империи». Однако «отношения между демократией и империей являются напряженными, и все яснее становится, что имперская роль не соответствует ни политической структуре, ни национальному стилю Соединенных Штатов»^[6].

Свои сомнения относительно пригодности для Америки «имперской» внешней политики, опирающейся на «имперскую» идеологию и мораль, в 70-х годах высказывали многие авторы, подчас исходящие из различных мотивов.

Показательно, что в данном пункте как бы смыкаются внутриполитические и внешнеполитические позиции неоконсерваторов. В самом деле, исходя из тезиса об «эксцессах демократии», они настаивают на серьезном ограничении демократического процесса внутри страны, дабы он не препятствовал вынашиваемым представителями неоконсерватизма «имперским» и милитаристским внешнеполитическим прожектам. Идеологи неоконсерватизма, таким образом, не только требуют установления в США авторитарного «закона и порядка», ликвидации и без того ограниченных завоеваний буржуазной демократии, но, по существу, ставят Америку и весь мир перед угрозой ядерного пожара.

Некоторые из неоконсерваторов, например С. Липсет, писали о том, что в эпоху возможной ядерной войны необходим отказ во внешнеполитической деятельности от «моралистического экстремизма», вытекающего из склонности объявлять все явления мира либо «божескими», либо «дьявольскими» («добро» против «зла», «бог» против «сатаны», «прогресс» против «реакции» и т. п.) и мыслить категориями «крестового похода». «Моралистический утопизм» С. Липсет связывал с теми формами протестантской идеологии и пуританской морали, которые оказали большое влияние на американское сознание. Вьетнамскую авантюру, организацию переворотов в Латинской Америке, военную помощь Израилю и другие подобные акции он пытался объяснить (а в какой-то мере и оправдать), исходя из неких общих особенностей моралистического сознания американцев, их «морального идеализма».

С этой точки зрения «моральный идеализм» во внешней политике проявляется в том, что противостоящие США на мировой арене силы не оцениваются достаточно трезво, а лишь объявляются безусловным злом, что создаются часто нереалистические проекты, опирающиеся на лозунги борьбы с «сатанинской силой» во имя «добра»^[7].

Однако многие неоконсерваторы отнюдь не предлагают отказаться от той моралистической риторики, которую правящие круги США и официальная пропаганда обычно использовали для оправдания антикоммунизма и империалистического экспансионизма; они продолжают говорить об «аморальности» коммунизма, о создаваемой якобы им угрозе для «прав человека», в свою очередь отождествляемых с «американским образом жизни». Достаточно, например, вспомнить выдержанные в духе традиционного мессианского морализма выступления Д. Мойнихена в защиту кампании вокруг «прав человека» в бытность его представителем США в ООН.

При этом неоконсерваторы стараются переключить вовне реальные чувства неудовлетворенности положением дел внутри страны, выражаемые сегодня рядовыми американцами, перенести их в сферу международных отношений, обратить против других стран. Поддержка ими кампании реакционных кругов США по поводу якобы исходящей от СССР «военной угрозы», в защиту «прав человека» в странах социализма связана с попыткой создать своего рода громоотвод для настроений недовольства внутриполитической ситуацией в США. Политические силы, инспирировавшие и поддерживающие эту кампанию, пытаются спекулировать на болезненном психологическом состоянии, своего рода «комплексе национальной неполноценности», возникшем в сознании части американцев, которые, с одной стороны, всерьез воспринимают традиционные пропагандистские декларации об «американской исключительности» и «моральном превосходстве», а с другой — постоянно сталкиваются с глубокими кризисными явлениями в США в сфере экономики, внутренней и внешней политики. В целом восприятие неоконсерваторами проблем внешней политики (в частности, вопроса о роли Америки в мире) проникнуто явно пессимистическими топами. Речь идет об «изоляции Америки в современном мире», о том, что магистральные линии развития мировой политической жизни не только не совпадают с основными принципами «американского образа жизни» и морально-идеологическими ценностями «американизма», но и прямо противоречат им. Тем не менее они продолжают настаивать на том, что внешнеполитическая линия США должна соответствовать этим основным «американским ценностям», что на практике не может не стимулировать настроений шовинизма.

«Изоляция» Америки объясняется неоконсерваторами тем, что США и другие страны «свободного мира» (Канада, Западная Европа и Япония) фактически остались единственными наследниками традиций буржуазной демократии, тогда как весь остальной мир движется в ином направлении — в сторону «мирового эгалитаризма». С точки зрения неоконсерваторов, с 70-х годов началась борьба за перераспределение богатств на международной арене, основной ударной силой которой явился блок стран — экспортеров нефти, для противодействия которому необходима консолидация экономических и политических сил развитых капиталистических стран.

Признавая самую тесную связь и взаимообусловленность проблем внутренней и внешней политики, идеологи неоконсерватизма исходят из предположения, что увеличение внутриэкономических и внутриполитических трудностей в странах Запада, и прежде всего в США, приводит к неэффективности попыток их решения на национальном уровне. Отсюда их призыв к выработке неких новых «эффективных международных инструментов»^[8].

Как и в отношении внутренней политики, в своем понимании внешнеполитических проблем неоконсерватизм исходит из представления, как выражается Д. Белл, о «росте сложности мировой политики» и «кризисе старого мирового порядка»^[9]. Возникновение качественно новой международной ситуации объясняется, во-первых, появлением огромного числа новых «актеров» на мировой политической арене и, во-вторых, возникновением неразрешимых традиционными методами ведения буржуазной дипломатии внешнеполитических проблем.

Следует подчеркнуть, что, несмотря на все попытки балансирования между морализмом и прагматизмом во внешней политике, как только речь заходит о конкретных проблемах международных отношений, неоконсерваторы склонны придерживаться прагматически понятых «национальных интересов США», которые, как правило, приобретают и шовинистическую трактовку. Более того, защита неоконсерваторами этих самых «национальных интересов США» (или, как теперь часто говорят, «жизненных интересов США») все чаще выливается в оголтелую пропаганду «политики силы», стремление «переиграть» необратимый ход исторического процесса и вернуть Америке безвозвратно утерянные ею позиции «мирового лидера». На стыке 70-х и 80-х годов именно эта тенденция становится преобладающей, появляются достаточно четкие признаки того, что взгляды неоконсерваторов начинают определять политическую линию вашингтонской администрации, прежде всего в советско-американских отношениях.

Говоря о метаниях между морализмом и прагматическим «культом силы» во внешней политике Вашингтона, нельзя не признать, что в ней просматривается и определенная внутренняя последовательность, весьма импонирующая неоконсерваторам. Речь идет о настойчивом (чтобы не сказать навязчивом) стремлении любыми путями изменить сложившееся в мире в 70-х годах соотношение сил и вернуть Америке позиции господства и диктата, вернуть утерянную «лидирующую роль».

В самом деле, во всех шараханьях из стороны в сторону — от морализма к «культу силы» — есть своя преемственность, проливающая свет на обе стороны одной и той же политической и идеологической линии, имя которой — американский гегемонизм. Это постоянная тяга утвердить «американскую исключительность», идеологию превосходства, якобы дающую право на проведение политики доминирования по отношению ко всем другим странам и народам.

Возникший сравнительно недавно и нещадно эксплуатируемый пекинской пропагандой сам термин «гегемонизм» обозначает стремление к мировому господству. Гегемонизм — это «родимое пятно», а по сути дела, норма международных отношений господства, подчинения и эксплуатации, характерная для антагонистических формаций и на протяжении веков утверждавшаяся силой оружия. Это — проявление политики государства или группы государств, которые стремятся так или иначе — политически, экономически, идеологически или военным образом — доминировать над другими странами и народами, вмешиваться в их внутренние дела, диктовать им свою волю.

В выступлении на пленарном заседании 34-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН член Политбюро ЦК КПСС, министр иностранных дел СССР А. А. Громыко напомнил о ясности и четкости советской позиции относительно политики гегемонизма и доминирования^[10]. СССР с первых же дней своего существования неуклонно выступал против того, чтобы одни государства занимали господствующее положение, а другие подчинялись их воле. Ленинский внешнеполитический курс СССР и стран социалистического содружества, соединяющий последовательное миролюбие с твердым отпором агрессии, — это верный заслон на пути любых гегемонистских притязаний. Политика и идеология гегемонизма встречают решительный отпор и со стороны развивающихся стран, вступивших в активную борьбу за национальное и социальное освобождение, за политическую и экономическую независимость, против диктата извне. Решительное осуждение политики и идеологии гегемонизма прозвучало в принятой по инициативе СССР резолюции 34-й сессии Генеральной Ассамблеи ООН «О недопустимости политики гегемонизма в международных отношениях».

Мало кто решится сегодня открыто декларировать своп гегемонистские амбиции. Исключение составляют Пекин и Вашингтон. В самих США гегемонистские замашки — давняя идеологическая и политическая традиция.

Морализм и «культ силы» в США — это два полюса неоконсервативного внешнеполитического мышления. Они напоминают два сообщающихся сосуда, начиненные одним и тем же составом — гегемонистскими амбициями. Ведь именно по инициативе и при активном участии неоконсерваторов наряду с показным благочестием и моралистикой в США в последнее время предпринимались отчаянные попытки забыть «вьетнамский урок», преодолеть «кризис духа» и «утерю политической воли». Не первый день раздаются голоса, что на протяжении последних лет американская внешняя политика была политикой «глобального отступления», а из правоконсервативного политического сектора, в сторону которого сегодня сместились позиции Белого дома, слышны воинственные призывы «остановить американское отступление».

Действительно, если поначалу было экспериментирование с «жестким» курсом, то сейчас наметились тревожные признаки уже не тактических, а стратегических решений США и НАТО, нацеленных на долгосрочное ужесточение позиции в отношении СССР и переход к «силовой линии» в международных отношениях, к гегемонизму, открыто воинственному, не нуждающемуся в каком бы то ни было моралистическом камуфляже. Об этом свидетельствуют принятые под давлением США сессией совета НАТО решения о размещении в ряде западноевропейских стран качественно нового ракетно- ядерного оружия, объявленная Дж. Картером пятилетняя программа наращивания военных усилий, целый ряд других односторонних действий США, получивших название «доктрины Картера» и проникнутых духом «холодной войны», политической неуравновешенностью, пренебрежением к коренным и долговременным интересам мира, разрядки, конструктивного развития советско-американских отношений.

В искусственно насаждаемом в США идейно-политическом климате неоконсерватизма начали вырисовываться контуры гальванизированной политики «сдерживания» СССР. После кампании в защиту «прав человека» Советский Союз вновь стал главным объектом неоконсервативного «культа силы»— новой формы гегемонистской одержимости американского империализма.

Неоконсерваторы совместно с силами ультраправых резко выступают ныне против политики разрядки международной напряженности, занимают «жесткую», негативную позицию в отношении переговоров по ОСВ, настаивают на обеспечении «военного превосходства США». Некоторые из них (например, Р. Такер) требовали даже осуществить военную интервенцию в отношении тех арабских стран, которые отвергли кэмп-дэвидскую сделку и призвали к нефтяному бойкоту США и Израиля^[11]. Неоконсерваторы требовали от правительства «решительных мер» (подразумевая под ними в первую очередь непосредственное использование военной силы), когда произошла революция в Никарагуа и возник серьезный кризис в американо-иранских отношениях. События в Афганистане, законная интернациональная помощь СССР афганской революции для защиты ее завоеваний от внешних посягательств — все это стало поводом для сползания администрации Дж. Картера на неоконсервативные внешнеполитические позиции, ее отхода от достигнутых ранее с СССР договоренностей, эскалации антисоветизма. Антисоветизм во внешней политике и попытки нагнетания антикоммунистической истерии внутри страны — характерные черты неоконсервативной идеологии, наиболее отчетливо проявившиеся в последнее время.

1. См.: Арбатов Г. А. Идеологическая борьба в современных международных отношениях. М., 1970; Богданов Р. Г., Кокошин А. А. США: информация и внешняя политика. М., 1979; Журкин В. В. США и международно-политические кризисы. М., 1975; Петровский В. ф. Американская внешнеполитическая мысль. М., 1976; Современные внешнеполитические концеппии США. М., 1979; Трофименко Г. А. США: политика, война, идеология. М., 1976 и др. ↑
2. Lerner М. America: Decline and Fall? — Dialogue, 1975, vol. 8, N 1, p. 21. ↑
3. Manning В. The Congress, the Executive and Intermestic Affairs: Three Proposals. — Foreign Affairs, January 1977, p. 308. ↑
4. Bell D. The End of American Exceptionalism. — The Public Interest, Fall 1975, p. 197. ↑
5. Bell D. The End of American Exceptionalism. — The Public Interest, Fall 1975, p. 197. ↑
6. Bell D. The Cultural Contradictions of Capitalism, p. 201. ↑
7. Lipset S. The Paradox of American Politics. — The Public Interest, Fall 1975. ↑
8. Bell D. The Future World Disorder. The Structural Context of Crisis. — Foreign Policy, Summer 1977, p. 134. ↑
9. Ibid., p. 111. ↑
10. См.: Правда, 1979, 26 сентября. ↑
11. Куда как показательно высказывание И. Кристола: «Канонерки также необходимы для международного порядка, как полицейские машины для внутреннего порядка» (цит. по: World Politics, April 1978, р. 542). ↑