Особенности социально-этических взглядов, занимающих важное место в идеологии неоконсерватизма, определяются общим пессимистическим восприятием состояния современного американского общества.

Согласно неоконсерваторам, тревожащий их «кризис демократии» (имеется в виду углубление противоречий буржуазного общества) обусловлен «кризисом веры», кризисом традиционных ценностей американского индивидуализма, пришедших в противоречие с реальностью современного взаимозависимого «общественного хозяйства».

Речь идет об остром идейном конфликте между традиционным «индивидуалистическим этосом» и «императивами коллективизма». «Проблема неизбежно заключается во взаимоотношении между личным и общественным интересом, между индивидуальными влечениями и общественными требованиями. Без ясно определенной общественной философии мы лишены фундаментального условия, при котором современное общество может жить в условиях согласия (без которого неизбежны вечные конфликты) и справедливости»^[1], — пишет Д. Белл.

Указанное противоречие отчетливо проявляется во взглядах на природу и предназначение человека. Взяв за исходный принцип индивидуализм, неоконсерватизм тут же ставит этот принцип под сомнение, утверждая, что предельной логикой индивидуализма оказывается его вырождение в социальный гедонизм, эгоистическое стяжательство, потребительство, иждивенчество.

Под пером неоконсерваторов встает кошмарная картина современной Америки: стихия «социального гедонизма» охватила США, стерла все различия в образе жизни и культурно-ценностных установках американцев, лишила страну «общей веры и цели». За этими описаниями сквозят растерянность, испуг перед размахом политической активности различных общественных слоев в Америке в 60—70-х годах. Как это неоднократно бывало в истории, во времена обострения социальных кризисов даже многие из тех, кто еще вчера впадал в реформистские иллюзии, сегодня поворачивают «вправо» и взывают к «сильной власти», способной противостоять массовым движениям протеста.

Рост демократической активности широких слоев населения истолковывается как потеря защитной изоляции элиты от массы, как кризис традиционных социальных авторитетов, делающий элиту подверженной «капризам масс». Эти тенденции вызывают у неоконсерваторов опасения потому, что массы, с их точки зрения, неразумны, иррациональны. «Социальный гедонизм» расценивается как универсальный «культурный стиль» современной Америки, представляющий реальную угрозу для общественной стабильности: «Культура самопотворства, гедонизма, сибаритства, возникшая в последние 25—50 лет, не способна обеспечить политическое и социальное единство, — утверждает Р. Хейлбронер.— Это разрушительная культура»^[2].

Неоконсервативная концепция культуры основывается на представлении о внутреннем противоречии, заключенном в самой идее буржуазного индивидуализма. Причем индивидуализм толкуется как всепожирающая тяга к «новому», как свободный произвол субъекта в области экономических отношений, политики или культуры.

В экономике принцип индивидуализма породил буржуа-предпринимателя, в культуре — независимого художника, чуждого всем социальным условностям. Эти два социальных персонажа — «буржуа» и «художник» — для неоконсерваторов символичны: вместе они как бы иллюстрируют общее влечение к «новому», а их противопоставление указывает на глубокие внутренние коллизии буржуазного миропорядка. Дело в том, что стремление к «новизне» для буржуазии целиком сконцентрировалось в области экономической конкуренции, индустриализации, технического прогресса. Между тем в области морали и культуры буржуазия осталась консервативной, так как мобилизация сил в период первоначального накопления капитала вынуждала к самоограничению и воздержанию в соответствии с нормативами веберовской «протестантской этики». Отсюда парадокс, заключающийся в том, что буржуазная культура, выросшая из индивидуализма, с течением времени выработала в себе «ненависть» к буржуазным ценностям. «Удивительно, что, в то время как буржуазное общество внедрило принцип радикального индивидуализма в экономику и выработало готовность порвать все традиционные социальные отношения, сама буржуазия стала страшиться радикального экспериментирующего индивидуализма модернистской культуры»^[3],— считает Д. Белл.

В противовес этой ситуации, в которой, по мнению неоконсерваторов, оказалась буржуазная культура, они выдвигают свою систему приоритетов. Д. Белл, например, прямо заявляет: «Я — консерватор в культуре, потому что я уважаю традицию; я верю в обоснованное суждение о положительных и отрицательных качествах произведения искусства; и я считаю обязательным принцип авторитета в суждении об эмоциях, искусстве и образовании»^[4]. Из этого выводится важность и даже необходимость строгого соблюдения раз и навсегда установленных традиций, социальных, культурных и моральных норм и стереотипов^[5].

«Разобщенность» сфер экономики, политики и культуры, согласно неоконсерватизму, привела к тому, что последняя в своем якобы «автономном» развитии со временем превратилась в «разрушительную», «враждебную» (по отношению к капитализму) культуру, т. е. в «контркультуру», отвергающую все основные принципы, ценности и нормы буржуазного правопорядка и общественного устройства. А в этом уже усматривается угроза «заката цивилизации», отождествляемой с капитализмом.

Отказываясь причислять «контркультуру», как и все молодежное движение протеста 60-х годов, к явлениям социально-политической жизни современной Америки, неоконсерваторы стремятся истолковать ее как якобы сугубо эстетское явление, доведение буржуазного модернизма и авангардизма до их логического предела. Так, в ходе проведенного журналом «Комментари» «круглого стола» под названием «Культура и текущий момент» его редактор Н. Подгорец объявил «контркультуру» извращением модернистско-авангардистского толка и расценил ее как «антикультуру», как культурно-художественную «контрреволюцию», «варварство»^[6].

По существу, мы здесь сталкиваемся с признанием углубляющегося духовного кризиса традиционной буржуазной организации жизни и его специфическим отражением в сознании неоконсервативных апологетов «статус-кво». С этой точки зрения сегодня уже нельзя говорить о модернизме или об авангардизме в их противопоставлении традиционной буржуазной культуре — вся культура современного капиталистического общества рассматривается как якобы антибуржуазная. «Традиционная буржуазная организация жизни — ее рационализм и уравновешенность — почти не имеет сторонников в высокой культуре; не имеет она также и соответствующей системы культурных значений или стилистических форм с какой бы то ни было интеллектуальной или культурной респектабельностью. Что мы имеем сегодня, так это радикальный разрыв между культурой и общественной структурой, а именно такие разрывы исторически мостили путь к эрозии авторитетов, если не к социальным революциям»^[7], — заявляет Д. Белл.

Схема этого противоречия между экономикой и культурой капитализма нужна неоконсерваторам для того, чтобы в абстрактной форме объединить разноречивые идейные тенденции в современной западной культуре, представить их как логическое развертывание внутренне присущего буржуазному сознанию противоречия. При этом под рубрику «индивидуалистического модернизма» подводятся самые различные явления в современной западной культуре. Предпринимается попытка включить в господствующую систему буржуазного миросознания и антибуржуазные тенденции современной культуры Запада, представить последнюю как некий одномерный монолит, чем на самом деле она отнюдь не является. Для социалистической, пролетарской культуры в этой схеме вообще не остается места. Выражением всей культуры современного капиталистического общества оказывается с этой точки зрения лишь стремление к гедонистическому самопроявлению «я».

В экономической области неоконсерваторы также усматривают сходные разрушительные тенденции, подрывающие нормативы «протестантской этики». Система потребительского кредита, внедрение продажи в рассрочку обесценило стимул к бережливости и самоограничению, развитие системы «массового потребления» пришло в противоречие с моралью воздержания и накопления. В результате капитализм остался без «этического обоснования», без соответствующей ценностной системы, а его единственным культурным, если не моральным оправданием оказывается гедонизм, идея наслаждения как смысла жизни.

Сама постановка этой проблемы в социальной философии неоконсерватизма фактически означает признание теоретического фиаско, которое потерпели прежние либеральные утопии, претендовавшие на формулирование системы нормативных ценностей, адекватных современному уровню капиталистического развития. Дискредитация технократических рецептов социального управления как явно нереальных^[8] и усилившееся в 70-х годах внимание к проблемам морали — все это поставило идеологов неоконсерватизма перед серьезным фактом: традиционная буржуазная культура более не соответствует современной экономической и технологической организации капитализма. «Ее ценности, — пишет Д. Белл, — уходят корнями в традиционалистское прошлое, а ее язык представляет собой архаизм протестантской этики»^[9]. Отсюда неоконсерваторы и сделали вывод о том, что современный капитализм требует изживания традиций буржуазного индивидуализма и создания иных ценностных норм, основанных на принципах буржуазного «коллективизма», сдержанности, самоограничения. Только на этот раз центр тяжести сместился из профессионально-технической сферы в область традиционных политических и нравственных отношений.

Важнейшее следствие «кризиса веры», говорят неоконсерваторы, — это утеря массами спонтанной готовности подчиняться закону и сдерживать эгоистические соблазны. Преодолеть кризис можно лишь в том случае, если будет выработана «новая общественная философия» — система ценностей и приоритетов, соответствующих современной капиталистической действительности и предлагающих новую концепцию «общественного блага» и «общих целей».

Эта новая система ценностей призвана противостоять наиболее опасному проявлению «социального гедонизма» — расширению общедемократической активности различных слоев американского общества, выдвижению молодежью, черными американцами, женскими организациями, ассоциациями потребителей, профессиональными союзами и т. п. экономических и социально- политических требований и борьбе за их удовлетворение.

Для ограничения демократического процесса строгими рамками, согласно неоконсерваторам, и необходима выработка новой идеологической системы. Фактически призывы к «умеренности», «самоограничению» адресованы широким народным массам, социальным группам, наиболее активно участвующим в демократических движениях в США. Они носят ярко выраженный классовый характер, их основной пафос направлен на ограничение демократического процесса жесткими рамками, гарантирующими стабильность буржуазной системы.

Пропагандируемая неоконсерваторами идеологическая переориентация идет под знаком усиления мотивов социальной ответственности, гражданственности, единства и т. п. Однако было бы ошибочным полагать, будто неоконсерваторы действительно принимают принципы коллективизма. Напротив, они ориентируются на не менее архаичные, чем сам буржуазный индивидуализм; формы коллективных связей, такие, как церковная община, местное провинциальное сообщество и т. п.

Важнейшая черта неоконсерватизма — стремление достичь баланса, «равновесия» между традиционными индивидуалистическими идеалами и псевдоколлективистскими установками, требующими подчинения интересов отдельного человека дисциплинарным нормам современной государственно-монополистической организации. Одновременно неоконсерваторы преследуют вполне определенную идеологическую цель: они стремятся обосновать идею надклассовости буржуазного государства и противопоставить ее марксистской теории государства как надстройки над экономическим базисом и инструмента классового господства в антагонистическом обществе.

Однако сами теоретики неоконсерватизма воздерживаются от каких-либо конкретных рекомендаций, направленных на разработку пропагандируемой ими «общественной философии»; их рассуждения ограничиваются формулировкой задачи, заключающейся в том, «чтобы выработать общие цели и в то же время сохранить индивидуальные средства их достижения, а также определить индивидуальные (и групповые) потребности и найти общие средства для их примирения»^[10]. Каким образом эта дилемма может быть решена, остается неясным.

Но здесь и не может быть ясности, ибо весь ход социального развития в современном мире ведет к осознанию широкими массами капиталистических стран коренной противоположности, а никак не «единства» интересов и устремлений различных общественных групп и слоев. И неоконсерваторы в той или иной степени осознают, что подобное «единство» недостижимо традиционными средствами буржуазной демократии, вследствие чего они и отдают предпочтение «сильной власти» и консервативным рецептам социального устройства.

Выдвинутая неоконсерваторами программа создания и распространения «новой общественной философии» ставит на повестку дня проблему ценностной переориентации современной буржуазной идеологии, но, конечно, не решает ее. Решить эту проблему невозможно потому, что давно уже исчерпаны внутренние ресурсы и возможности самой буржуазной идеологии. Воззрения неоконсерваторов отражают лишь некие настроения, а не представляют собой продуманные теоретические позиции. Эта особенность неоконсервативной социальной философии связана с ее неспособностью найти подлинные решения социальных проблем современной Америки.

1. Bell D. The Cultural Contradictions of Capitalism, p. 250. ↑
2. Is Democracy Dying? U. S. News and World Report, 1976, March 8, p. 56. ↑
3. Bell D. The Cultural Contradictions of Capitalism, p. 18. ↑
4. Bell D. Modernism and Capitalism. — Partisan Review, 1978. N 2, p. 206. ↑
5. Впрочем, сами неоконсерваторы предпочитают не распространяться насчет того, что конкретно они имеют в виду под «традиционной культурой». Скорее, это для них просто какой-то идеальный норматив, с позиций которого ведется критика современного состояния западной культуры, борьбы в ней различных тенденций и направлений. Как замечает У. Филлипс, «такое прошлое существует только в ретроспективных фантазиях консервативных критиков, которые обвиняют современность с позиций некой идеальной эстетики закона и порядка. Это добрые старые времена стареющих моралистов, которые, как и большинство ностальгических интерпретаций истории, никогда не существовали на самом деле» (Phillips W. The End of Culture. — Partisan Review, 1977, N 2, p. 282—283). ↑
6. Culture and the Present-Moment. A Round Table Discussion. — Commentary. December 1974, p. 44. ↑
7. Bell D. Beyond Modernism. Beyond Self. — In: Art, Politics and Will. Ed. by Anderson Q., Donadio S., Marcus S. N. Y., 1977 ↑
8. «Теми, кто, в конце концов, обладает властью, являются не технократы, а политики», — констатировал еще в 1971 г. Д. Белл (Bell D. Technocracy and Politics. — Survey, Winter 1971, p. 19). ↑
9. Bell D. The Cultural Contradictions of Capitalism, p. 78. ↑
10. Bell D. The Cultural Contradictions of Capitalism, p. 279. ↑