Победа американской революции, подорвав феодальную социально-историческую тенденцию, существовавшую в колониальном обществе наряду с буржуазной, не означала, однако, наступления эры «согласия» и прекращения социальных конфликтов. Важной особенностью становления национальной идейно-политической традиции в США в послереволюционный период явилось постепенное вызревание внутренних противоречий в самом американском либерализме, отражавших особенности становления буржуазного общества в США.

Ко времени победы революции позиции американской буржуазии были уже достаточно сильны в экономическом (а в какой-то мере и политическом) отношении. Молодая буржуазия, добившись благоприятных условий для высвобождения внутренних сил капиталистического рынка в результате победы над английским колониализмом, сочла цели революции полностью реализованными. Столкнувшись в этой ситуации с социальным протестом широких трудящихся масс, требовавших действительной реализации провозглашенных в революционных документах общедемократических принципов (например, восстание под предводительством Д. Шейса в 1786 г.), американский промышленный и финансовый капитал уже вскоре после, революции занял откровенно антидемократические позиции и обратился к поиску соответствующих идеологических аргументов.

Здесь не замедлила сказаться внутренняя противоречивость либеральной традиции, укоренившейся в Америке. Эта противоречивость была обусловлена существованием в рамках указанной традиции двух ориентаций — общедемократической, ставившей на первое место идеал свободной и развитой индивидуальности, идущий от радикального крыла французского Просвещения, и буржуазно-рыночной, собственнической, восходящей к наследию английского либерализма и выступавшей против феодально-бюрократической власти прежде всего как против института, препятствующего получению капиталистами более высоких прибылей.

Сформулированные в таком абстрактном виде общие идейные принципы классического американского либерализма могли обслуживать различные политические и социальные слои в рамках класса буржуазии, противоречия между которыми выявились почти сразу же после завоевания Америкой независимости и особенно обострились к моменту принятия конституции Филадельфийским собранием в 1787 г.^[1]

Противоречия между различными группами американской буржуазии в послереволюционный период получили, в частности, воплощение в известном конфликте между федералистской «линией Гамильтона» и демократической «линией Джефферсона». Первая из них отражала интересы крупного промышленного и финансового капитала и была нацелена на ревизию социально-политических завоеваний американской революции, ограничение буржуазной демократии и защиту привилегий крупной буржуазной собственности. Вторая выражала интересы фермерства, различных слоев буржуазии, стоявших на более демократических позициях. Политическая программа федералистов, выработанная А. Гамильтоном, Дж. Мэдисоном и Дж. Джеем, требовала создания сильного централизованного правительства, наделенного значительными правами в целях защиты интересов крупной капиталистической собственности. Апологетика крупного капитала и идеал олигархической республики, содержавшиеся в ней, обосновывались такими традиционными консервативными идеями, как утверждение об опасности «чрезмерной» демократии, положение о врожденной испорченности и аптисоциалъпости человека, о природном неравенстве людей, требование обуздания воли большинства и т. п. Многие из этих положений, как видно, были заимствованы из феодальной идеологии, по поставлены на службу интересам крупной буржуазии^[2].

Необходимо сказать, что на уровне абстрактных идеалов классического американского либерализма подрывавшее его внутреннее противоречие какое-то время почти не ощущалось — демократия буржуазно-либерального толка и принцип частной собственности выступали в качестве двух полюсов одного и того же идеала свободного рынка. Но пример федерализма показывает, что уже у истоков американской республики существовали общественные и идейные тенденции, представители которых выступали за ограничение либеральной демократии и в этом смысле занимали, безусловно, консервативные позиции^[3]. Последующая эволюция американского общества приводит к дальнейшему обострению противоречий между развитием капиталистической экономики в ее рыночных формах и принципами буржуазно-либеральной демократии, что стимулировало углубление кризисных процессов в классическом либеральном сознании.

После бурных успехов индустриального развития Америки в эпоху «позолоченного века» крупная капиталистическая собственность перестала нуждаться в государственном протекционизме и обратилась к прежде чуждой ей идеологической программе laissez faire — наследию аграрного либерализма Т. Джефферсона.

Начиная с 70-х годов XIX в., когда после победы Севера над Югом и разгрома сепаратистов было достигнуто национальное политическое объединение и устранены оставшиеся препятствия на пути утверждения в масштабах страны индустриально-капиталистического уклада, в американском обществе происходят глубокие изменения, связанные с безудержной экспапсией промышленного капитализма. Запрещение на Юге использования рабского труда привело к его замене машинным производством и приходу индустриализации в аграрные районы. Власть повсеместно перешла от земельной и торговой аристократии к промышленным предпринимателям. Преклонение перед машинной техникой, наукой и технологией, дух наживы и корысти, покорения и использования природы и природных ресурсов, индустриализация и урбанизация — все это определяло духовный климат СТПА тех лет.

В последней трети XIX в. быстрым ходом шло переустройство хозяйства, развивалась промышленность, широко применялась машинная техника (в том числе и в сельском хозяйстве), создавалась железнодорожная сеть, связавшая отдаленные уголки страны и способствовавшая ускорению темпов социальных изменений. «Для Америки XVIII века была характерна статичность, для Америки XIX века — динамика»^[4], — пишет по этому поводу В. Паррингтон. Основная линия идейно-политического размежевания в этот период приобрела форму противоборства старой децентрализованной аграрной Америки и Америки индустриальной, идущей к централизации.

Значительные преобразования затрагивают в это время и саму либеральную традицию в США. В результате победы над аристократией в общественном сознании укореняется в качестве «исконно американского» абстрактный принцип демократизма, к которому как раз в силу его абстрактности апеллировали самые различные социальные силы. Утверждается и идея прогресса, который, в свою очередь, стал к тому времени стараниями «капитанов промышленности» прочно отождествляться с индустриализмом, предпринимательским успехом, «деланием денег». Наконец, мотивы равенства, содержавшиеся в идейном наследии классического американского либерализма (прежде всего — в преамбуле Декларации независимости)^[5], оказались вытесненными идеалом предпринимательской свободы и свободы индивидуалистической конкуренции.

Потенциально содержавшаяся в принципах классического либерализма двойственность отчетливо проявилась в эпоху «позолоченного века». В рабочей и фермерской среде идеал демократии был истолкован в духе требований осуществления действительно демократических принципов общественного устройства, очищения государственного аппарата от коррупции, установления общественного контроля над деятельностью корпораций, укрепления арбитражной власти государства в целях обуздания произвола плутократии. Со своей стороны, и бурно расцветающая в этот период плутократия на словах признавала буржуазно-демократический идеал, но однозначно отождествляла его с принципом свободного рынка и свободной конкуренции.

В сложившихся к последней трети XIX в. в Америке новых социальных условиях свободный рынок существенно изменил свою историческую функцию. В период борьбы с феодализмом и становления капиталистического уклада программа laissez faire несла в себе относительно прогрессивный социальный потенциал. Однако по мере вызревания социальных антагонизмов буржуазного общества она стала воплощать требования наиболее консервативных буржуазных кругов о предоставлении им полной «свободы» эксплуатации наемного труда и концентрации капитала. Иначе говоря, идеология «рыночного» капитализма, обосновываемая классическим либерализмом, приобрела консервативную функцию^[6].

Изменение функций идеологии свободного рынка, названное К. Росситером «большим ограблением поезда американской интеллектуальной истории», было связано с процессом монополизации капиталистического уклада в США и противодействием крупной буржуазии вмешательству государства в сферу отношений между трудом и капиталом.

С конца XIX в. в Америке получают широкое хождение многие идеи социал-дарвинизма, с помощью которых принципу невмешательства в естественный ход событий, в данном контексте отражавшему частнособственнические интересы плутократии, придается идеологическая респектабельность. Послевоенная индустриализация страны, промышленная экспансия, беспощадная предпринимательская конкуренция и жестокое устранение с пути набиравшими силу монополиями и корпорациями менее удачливых конкурентов — весь социальный, политический и идейный климат «позолоченного века», по меткому выражению Р. Хофстадтера, напоминал «людскую карикатуру на дарвиновскую борьбу за существование и выживание наиболее приспособленных»^[7].

Почувствовав возможность приспособления модных социал-дарвинистских идей к своим частнособственническим интересам, «рыночные» консерваторы заявили о чуть ли не генетической предопределенности результатов предпринимательской конкуренции. В результате феодально-аристократическая идея сословности, пустившая корни на Юге до Гражданской войны, была заменена новой концепцией элиты — «аристократией парвеню», добившихся предпринимательского успеха в процессе свободной конкуренции.

По мысли «рыночных» консерваторов, сфера полномочий государства не должна распространяться на капиталистическое предпринимательство (за исключением тех случаев, когда такое государственное вмешательство может принести добавочную прибыль), но в то же время государство должно осуществлять свою власть над «низшими» слоями общества (рабочими и фермерами), чтобы держать их в полицейской узде. Таким образом, в новых условиях идея свободного рынка стала обосновывать установку на защиту богатого меньшинства от большинства.

Идеология «рыночного» консерватизма унаследовала многие принципы классического либерализма, но дала им однобокую трактовку, выпячивающую на передний план мотивы прав частной собственности. Представление «рыночных» консерваторов о человеке, его природе и роли в обществе игнорировало его подлинные потребности, в нем усматривался лишь одержимый манией частного предпринимательства «экономический индивид», прирожденный эгоист, стяжатель.

Одним из главных понятий в идеологии «рыночного» консерватизма стало «равенство возможностей», истолкованное сугубо формально как равенство «экономической свободы», равенство в праве быть свободным от государственного контроля. Во всех остальных отношениях люди признавались неравными, поскольку они изначально обладают неравными способностями. Равенство было объявлено идеалом якобы отсталых народов, а свобода конкуренции — идеалом народов передовых, идущих путем социального «прогресса».

Из сочетания этих двух постулатов — равенства возможностей и неравенства способностей — вытекает свойственная «рыночным» консерваторам идея «аристократии личного успеха». С этой точки зрения «капитаны промышленности», миллионеры являются своего рода «результатом естественного отбора». В то же время предполагалось, что такой «естественный аристократ», выдвинувшийся вперед из рядов менее способных масс, несет перед ними определенные моральные обязательства. Он, в частности, должен быть примером и образцом для подражания во всем, даже в личной жизни. «Пример» этот, конечно, имеет вполне определенный классовый смысл — это «пример» беспощадной конкурентной борьбы и лицемерной благотворительности, воплощающийся, в частности, в деяниях таких основателей капиталистических династий, как Э. Карнеги или Дж. Рокфеллер-старший.

Противопоставление «элиты» и «массы» и сам аристократический идеал в писаниях таких «рыночных» консерваторов, как тот же Карнеги, Э. Хаббард, Д. Грегори, Р. Конуэл и др., по существу, мало чем отличались от аристократизма традиционалистских консерваторов. Права человека практически однозначно сводились к свободе рыночной конкуренции. Право свободного распоряжения собственностью было воспринято как главнейшее из прав человека, причем сама частная собственность толковалась расширительно, включая собственность корпораций. Подоходный налог рассматривался как «воровство». Наконец, важнейшее право, отстаиваемое «рыночными» консерваторами, — право «свободного» заключения трудового соглашения без вмешательства государства было непосредственно обращено против профсоюзов, требующих лимитирования продолжительности рабочего дня и установления минимальных ставок заработной платы.

Характерная черта этой разновидности консерватизма — декларативная критика государства как института, ограничивающего произвол частных собственников, сопровождаемая требованием обращаться к помощи со стороны государства, когда это выгодно предпринимателям. Охранительный характер идеологии «рыночного» консерватизма вытекает из ее оппозиции широким демократическим движениям в Америке конца XIX — начала XX в., требовавшим от государства обуздания рыночной стихии и произвола крупных капиталистических собственников.

Таким образом, предметом столкновения различных общественных интересов в этот период становится прежде всего вопрос о роли и функциях государства в общественной жизни^[8], причем за консерваторами закрепляются позиции реакционных критиков государства.

В отношении многих важнейших социально-философских и политических проблем «рыночные» консерваторы оказались сторонниками традиционалистских взглядов. Они, в частности, всячески подчеркивали святость наследственных институтов типа семьи, церкви, школы, собственности, классовой иерархии и т. п. Как и традиционалисты, они верили в «высший моральный закон» и «всеобщий моральный порядок», которые сводились к апологии частнособственнического стяжательства в соответствии с принципами «свободы, неравенства, выживания наиболее приспособленных». Самих себя они рассматривали как наследников и носителей некой абсолютной моральной истины, включающей традиционные консервативные принципы — неизбежность иерархической стратификации общества, «естественное» неравенство людей, необходимость аристократии и элиты, неразумность «массы» и т. д.

Таким образом, приобретение классической либеральной идеей «свободного рынка» консервативной социальной функции было вызвано объективным изменением механизмов рыночной конкуренции, а также процессами монополизации и усиления эксплуатации трудящихся. Уже к концу XIX в. механизм рыночного регулирования превратился в препятствие на пути дальнейшего развития производительных сил, что обнаружилось в форме периодических промышленных кризисов и диспропорций.

Иррациональный характер стихийно-рыночного регулирования хозяйственного процесса с особенно разрушительными для самой капиталистической экономики последствиями наиболее ярко проявился в годы «великой депрессии». Резкое обострение грозивших взрывом социальных противоречий капитализма (прежде всего основного противоречия — между трудом и капиталом) обусловило переход к программам государственного регулирования, к государственно-монополистическому капитализму.

1. Как замечает В. Паррингтон, эти идеалы и принципы «оказались удивительно гибкими и впоследствии использовались различными политическими течениями, исходившими из принципа свободы личности, в своих специфических целях» (Паррингтон В. Л. Основные течения американской мысли. В 3-х т., т. 2, с. 25). ↑
2. Указывая на несоответствие «линии Гамильтона» всем традиционным меркам европейского консерватизма, А. В. Валюженич пишет: «Фактически спор между федералистами и антифедералистами в Америке копна XVIII — начала XIX в. нужно рассматривать не как «битву» между «консерваторами и либералами», как это иногда представляют буржуазные историки политической мысли, а как столкновение между различными группами частных собственников» (Валюженич А. В Американский либерализм: иллюзии и реальность. М., 1976, с. 51). Действительно, расхождения федерализма и антифедерализма возникли и оформились в рамках существовавшего между ними принципиального единства относительно ряда исходных ценностных установок (индивидуализм, свободный рынок и др.). Это исходное единство, однако, не исключает того, что одно из указанных направлений явилось более консервативным. ↑<
3. «Сила консерватизма нашла отражение в конституции Соединенных Штатов, в разделении власти па три самостоятельные и разные ветви: в решении вопроса об обладании правом голоса: в установлении денежных квот для получения права голоса. Она нашла отражение в разделении законодательной власти па две палаты, одна из которых строится па основе неравного представительства…» (Horowitz I. Ideology and Utopia in the United States, 1956—1976. London — Oxford — New York, p. 134). ↑
4. Паррингтон В. Л. Основные течения американской мысли. В 3-х т. М., 1963, т. 3, с. 51. ↑
5. «Мы считаем самоочевидными истины, что все люди созданы равными и наделены творцом определенными неотъемлемыми правами, к числу которых относится право на жизнь, свободу и на стремление к счастью», — утверждали авторы Декларации независимости». ↑
6. «Мы считаем самоочевидными истины, что все люди созданы равными и наделены творцом определенными неотъемлемыми правами, к числу которых относится право на жизнь, свободу и на стремление к счастью», — утверждали авторы Декларации независимости» ↑
7. Hofstadter R. Social Darwinism in American Thought, 1860—1915. Philadelphia, 1945, p. 30. ↑
8. Американский исследователь В. Г. Макгилл замечает, что проблема активной роли государства в США «составляет основу всех современных дискуссий о социальной философии» (McGill V. G. The Main Trend in Social Philosophy in America. — In: Philosophic Thought in France and the United States. Ed. by Farber M. N. Y., 1968, p. 680). ↑