Владимир Матвеевич Гессен (1868—1920) зарекомендовал себя как либерально мыслящий юрист, пропагандирующий идеи естественного права и правового государства. Нестандартная позиция Гессена заключалась в том, что он считал поворот к идеализму в методологии началом любого общественного прогресса.

Итак, Гессен причислил Монтескье к основателям современной теории правового государства. Такой чести французский просветитель и юрист-систематизатор удостоился за то, что обосновал идею разделения властей. Справедливости ради стоит заметить, что авторство этой концепции многие юристы приписывают английскому философу Дж. Локку, а впервые озвучил мысль о разделении властей последний древнегреческий мудрец Полибий.

Монтескье видел в обособлении властей (именно этот термин Гессен использовал чаще всего в своих работах) гарантию политической свободы, которую он интерпретировал как свободу духа, уверенность в том, что никто не посягнет на права индивида. Восторженное отношение к Монтескье не мешало Гессену критиковать великого француза. Для этого, как минимум, было два основания. Во-первых, он отстаивал смешанную форму правления, где старые атрибуты (король, палата лордов, палата общин) соседствовали с новыми. Во-вторых, он смешивал теорию обособления властей с теорией уравновешивания и координации. Между тем, замечает Гессен, не подлежит сомнению, что обособление властей, понимаемое как их уравновешивание, находится в прямом противоречии с принципом единства государственной власти. Если государственная власть действительно едина, то в государстве всегда существует верховная власть, воля которой, именуемая законом, определяет организацию и деятельность других властей, стоит выше их всех. Правильно понимаемое обособление властей ничего общего с разделением власти не имеет. Такое обособление требует отделения правительственной и судебной власти от законодательной не для того, чтобы поставить их с нею рядом, а для того, чтобы подчинить их ей, оно требует подзаконности правительственной и судебной власти. Исходя из таких рассуждений Гессен приходит к выводу, что на этом основан западноевропейский конституционализм. Отделение правительственной власти от судебной и законодательной является необходимым условием подзаконности как правительственной, так и судебной власти; именно поэтому обособление властей является основным принципом правового государства.

Кстати сказать, после благодушного, некритического отношения к теории разделения властей, как ее обосновал Монтескье, наступил период отрезвления, и первыми обрушились на нее немецкие юристы, в XIX в., пожалуй, самые сведущие в вопросах государственного права. Они буквально в штыки восприняли равноправие властей и сам термин «разделение». Государственная власть одна, и позволительно говорить лишь о функциях единой государственной власти. Это первое. А второе заключается в том, что власти или, правильнее говоря, органы государственной власти не могут занимать одинаковое положение. Иными словами, законодательная власть должна господствовать над всеми остальными. Гессен, справедливо указывая на обособление органов государственной власти как на один из признаков правового государства, счел нужным представить свой взгляд на эту проблему. «Правовым государством мы называем государство, которое в своей деятельности, в осуществлении правительственных и судебных функций связано и ограничено правом, стоит под правом, а не вне и над ним»^[1].

Государство осуществляет две функции одновременно. С одной стороны, государство законодательствует, то есть государственная власть является творцом положительного права. С другой — оно управляет, действует, осуществляя свои интересы в пределах им же созданного права.

Законодательствуя, государство свободно. Оно не связано положительным правом. Нет вечных обычаев и законов. Положительное право не ставит никаких границ законодательному творчеству государства. Конституция определяет организацию государственной власти — процесс правотворчества, но не его содержание. В лице же своей правительственной власти государство ограничено действующим правом. Издавая закон, государство связывает и обязывает им не только подчиненных ему индивидов, но вместе с тем и себя, прямо или опосредованно. Закон возлагает на правительственную власть определенные обязанности и предоставляет ему определенные права, и, таким образом, государство в лице правительственной власти является правовым субъектом. Подобные рассуждения напоминают известную английскую поговорку «Парламент может абсолютно все, за исключением того, что он не может превратить мужчину в женщину, а женщину в мужчину». Существует, говорит далее Гессен, два непримиримых, но одинаково верных суждения: «государство творит право» и «государство является правовым субъектом». Каким образом «правотворящее» государство может быть правовым? По его мнению, германская доктрина, отвергая теорию разделения властей, не в состоянии дать ответ на этот вопрос. Единственная попытка, пожалуй, имеет место у Еллинека, который основу правового государства определял как метафизическую, поэтому связанность государства правом он относил к вопросам этики, но не права. Гессену определенно нравится еллинекская формула «связанности государства правом», но эту связанность он относит только к правительственной (исполнительной) и судебной власти; при этом его решительно не устраивает аргументация относительно связанности правом самого законодателя. Поменялась эпоха, изменились и ориентиры. Если современные российские юристы говорят о слабости нашего парламента, о том, что наша конституционная схема принижает роль законодательной власти, то в начале XX в. практически все либерально мыслящие юристы, наоборот, писали о приоритете парламента. Во всяком случае, они связывали правовое государство с наличием развитого представительного начала. Господство законодательной власти, констатирует Гессен, обусловлено представительным характером ее организации. Парламент — это выразитель общей воли, воли народа. Закон — тоже общая воля — господствует над частными волеизъявлениями отдельных органов государственной власти.

Для правового демократического государства важно решить проблему источников права, их иерархической соподчиненности. На это В.М. Гессен обращает особое внимание. Он, в частности, замечает, что «закон и правительственное распоряжение, по самому своему происхождению, несоизмеримые величины; различие их источников обуславливает различную степень их значения и силы. Для того чтобы законодательная власть стояла выше всех других властей государства, необходимо, чтобы орган законодательной власти, по своему происхождению и составу, стоял вне бюрократического механизма управления и над ним. В представительном государстве бюрократия служит народу, а не народ бюрократии»^[2].

Само понятие закона как высшей нормы возникает впервые в конституционном государстве. Только закон в формальном смысле — как акт законодательной власти юридически отличен от распоряжения как правительственного акта, и это различие заключается в том, что закон является высшей нормой по отношению к правительственным распоряжениям. В формальном понятии закона находит свое выражение идея господства законодательной власти над правительственной и судебной.

Теоретические рассуждения относительно источников права в государстве, а уж тем более в правовом, актуальны всегда. Совсем не просто определить сферу, которую будет регулировать закон или какой-нибудь другой источник права. Говоря современным языком, закон должен регулировать «наиболее важные общественные отношения». Но как очертить эту меру важности? Например, деятельность Конституционного суда Российской Федерации регулируется федеральным конституционным законом, а общественные отношения в сфере образования — «обыкновенным» федеральным законом. Но неужели вопросы образования для общества менее важны, чем конституционное правосудие? Ведь образование — это будущее страны. Однако законодатель пошел именно по этому пути.

Еще одним критерием или показателем правового государства являются отношения власти и индивида. При старых режимах, отмечает Гессен, они носили характер властеотношений. В правовом, конституционном государстве эти отношения приобретают характер прав и обязанностей той и другой стороны.

У В. М. Гессена учение о субъективных правах самым тесным образом связано с вопросами административной юстиции. Это представляет собой некоторый интерес, особенно в связи с проводимой или продекларированной судебной реформой. Юридическая общественность разделилась на две половины: «за» и «против». Для Гессена в данном случае нет никаких сомнений. Он прямо называет административную юстицию, в задачу которой входит охрана объективного правопорядка, «архимедовым рычагом правового государства». Только на почве учения о субъективных правах может быть построено учение об административной юстиции как особенной форме суда. В свою очередь, необходимым условием учения о субъективных правах является теория обособления властей. Возникая на почве теории обособления властей, административная юстиция является наиболее существенной и необходимой гарантией правомерного характера государственной власти.

С точки зрения Гессена, правовому государству более всего угрожает потенциальная опасность, исходящая от исполнительной власти. Между прочим, мысль, не лишенная здравого смысла. Также как в рыночной экономике, потенциально криминален вовсе не предприниматель, а чиновник, так и в любом государстве правительство всегда предрасположено к узурпации полномочий. Наряду с административной юстицией в правовом государстве обязательно следует предусмотреть институт гражданской и уголовной ответственности членов кабинета, то есть министров. Если вдруг представить, что этот принцип работал бы сегодня у нас, то правительство постоянно бы лихорадило от ротации кадров. Но министры в России, к сожалению, ни за что не отвечают.

Подзаконность правительственных актов отнюдь не является достаточной гарантией действительного подчинения правительственной власти законодательной. Такое подчинение наряду с юридическими гарантиями настойчиво требует гарантий политических. Народное представительство должно иметь право и возможность решающим образом влиять на политику правительственной власти, определять направления, ставить ее цели. Зависимость правительственной власти от законодательной должна быть не только юридической, но и политической. Такая зависимость всегда и везде существовала в правовом государстве, она является наиболее убедительным и неоспоримым доказательством совершенной несостоятельности теории равновесия властей^[3].

В зависимости от характера взаимоотношений между правительственной властью и законодательной, Гессен выделяет два типа конституционного государства — парламентарное и дуалистическое. В последнем назначение того или иного министра зависит от волеизъявления главы исполнительной власти. Министерство здесь носит непартийный характер. В качестве дуалистического государства Гессен приводит в пример США. В парламентарном государстве у правительства своей политики нет и быть не может. В этом весь смысл и правление парламентарного режима.

Выражая симпатии парламентскому правлению, Гессен отчетливо сознает и его слабые стороны, особенно если в парламенте представлено много различных партий. Современный взгляд на проблему красноречиво говорит об одной закономерности: чем нестабильнее общество, тем больше в нем политических партий. Причем отдельные, с позволения сказать, партии представляют сами себя, а не избирателей. В благополучных государствах партий совсем немного, да и депутатство скорее расценивается как необходимость. У нас же все наоборот. Вот и получается, что «…яростная и ожесточенная борьба партий, борьба, не допускающая никаких компромиссов, является самым опасным врагом парламентаризма»^[4]. Демократическое правовое государство не может не быть парламентарным, ибо парламентаризм является высшей формой, венцом конституционного режима. И, наконец, единство государственной власти обеспечивается господством народного представительства, обособление властей — подзаконностью управления и суда. Подводя итоги, отметим, что для В. М. Гессена правовое государство — это, прежде всего, обособление властей в смысле разделения, но такого, что не разрушает единство власти, парламентаризм, административную юстицию и правовой характер отношений личности и государства. К этому можно добавить лишь высшее место закона в иерархии источников права.

В очень основательной работе «Общее учение о государстве», состоящей из курса лекций, прочитанных в Санкт-Петербургском политехническом институте, В. М. Гессен раскрывает концептуальную сущность государства как правового и политического института. Свои рассуждения он начинает с того, что наука должна создавать теорию нового государства, то есть государственная наука нового времени является, прежде всего, наукой практической (политической). Она должна изучать не только то, что есть, а то, что должно быть. По ходу ученый определяет политику как науку о средствах к достижению государством определенных целей.

Наука о государстве есть наука социальная. Она естественным образом выходит за пределы юриспруденции, поскольку такие вопросы, как сущность государства, его цели, возникновение государства, носят метаюридический характер. Учение о государстве как правовом институте является интегральной частью общего, то есть социального учения об обществе.

Приступая к анализу общего учения о государстве, писал Гессен, необходимо сначала указать на те вопросы, которые разрабатываются этой дисциплиной. Сюда относятся: определение государства как такового, учение об элементах государства, то есть учение о территории, населении и государственной власти, наконец, о формах государственного устройства.

Определение государства, отмечает В. М. Гессен, продолжает оставаться источником многочисленных контроверз. С этим трудно спорить. О государстве написано очень много трудов, начиная с Платона, но единого понятия как не было так и нет. По всей видимости, это свидетельствует не о беспомощности науки, а о сложности и изменчивом характере самого предмета исследования.

Свой анализ государства Гессен начинает с уяснения такой категории, как суверенитет. Общеизвестно, что в античное время о суверенитете не писали, даже не обозначали эту проблему. По своему характеру суверенитет — не атрибут схоластики, а боевой принцип. Он возник не в монастырской келье, а в королевском совете, в противоборстве с папством и феодализмом. Научное определение суверенитета зародилось во Франции и первоначально обозначало верховенство власти. Гессен, не питая никакой симпатии к абсолютистскому государству, замечает, что ему (государству) в XVII и XVIII вв. удалось монополизировать власть, придать ей публично-правовой характер, причем суверенитет принадлежит высшему органу в государстве, а не всем государственным структурам, наделенным властными полномочиями. Со временем суверенитет трансформировался, то есть перестал выражать силу, и в настоящее время олицетворяет собой право. С долей иронии Гессен отмечает: раньше из-за суверенитета воевали короли, теперь спорят профессора, раньше лилась кровь, теперь не жалеют чернил.

Власть государства имеет, по сути, неограниченную компетенцию. При этом Гессен призывает не путать актуальную компетенцию, всегда определенную действующим законодательством, с неограниченным кругом вопросов, которые решает государственная власть в процессе своей деятельности. Само же государство он определяет «как территориальный союз, власть которого над людьми имеет первоначальный, то есть потенциально-неопределенный характер»^[5].

По сложившейся в дореволюционной юридической науке традиции Гессен считает, что государство состоит из трех элементов: территории, населения и власти.

Что касается территории, то тут Гессен отвергает точку зрения немецкой науки государственного права, которая рассматривала ее в качестве объекта публично-правовой собственности государства. С его точки зрения территория государства может рассматриваться в качестве сферы господства государственной власти. Как сфера господства, а не его объект, территория не может быть предметом частноправовых сделок одного государства с другим.

Для любого читателя работ Гессена, по всей видимости, непонятным остается интерпретация территории государства как «субъекта» или «сферы господства». Во всяком случае, на слух их очень трудно развести. Вероятнее всего, территория государства выступает в данном случае как пространственная категория, некоторое поле, в рамках которой действует юрисдикция государства. Иными словами, на территории государства можно властвовать, но не распоряжаться ею.

В качестве одного из элементов государства дореволюционные ученые называли народ. Гессен различает такие понятия, как народ, нация, народонаселение. Первые две категории представляют особенную трудность, естественно, с точки зрения юриспруденции. Под народом, в противоположность нации, понимается всякая организованная группа людей, объединенная и обособленная от смежных групп государством. Государство, таким образом, является индивидуализирующим моментом в понятии народа. Народ, с точки зрения Гессена, является существенным элементом юридической конструкции государства.

Определенную привлекательность имеют рассуждения профессора Гессена в части его понимания сущностных аспектов национальности. Он резко критикует те признаки национальности, которые весьма часто выдают за конституирующие: культура, язык, территория и т. д. Национальное самосознание, чувство национального родства, с одной стороны, и национальной обособленности, с другой — таков главный элемент в национальности. Эти чувства создаются общей историей, культурой и политической судьбой в особенности. Он приводит в пример Данте, который, порвав со всемирным латинским языком, написал свою «Комедию» на совершенно другом языке (на котором говорила нация) и тем самым положил начало будущему объединению Италии. «Под нацией, — пишет Гессен, — мы понимаем совокупность людей, сближенных сознанием общности душевного, умственного и отчасти физического склада, — общности, исторически выработанной и ставшей наследственной»^[6].

Народ и нацию Гессен «разводит» по следующим основаниям. Конституитивным началом народа является внешний, объективный момент — государственная связь. Конституитивным началом нации является момент внутренний, субъективный — национальное самосознание. Следовательно, народ — понятие юридическое, а нация — культурное, и основным элементом современного государства является не нация, а народ.

Что касается понимания Гессеном природы государственной власти, то свой взгляд на эту проблему он начинает с критики Н. Коркунова, для которого власть — сила, обусловленная сознанием зависимости подвластного. Это есть не что иное, как психологическое рассмотрение феномена власти, а это уже находится за пределами науки права. По ходу критики Коркунова Гессен с горечью отмечает, что наука права, а в особенности наука публичного права, больше всех других искони страдает от привлечения в ее область психологических, политических, философских проблем. Наука права нуждается в божестве, которое римляне называли Термином — богом границ.

Юридически понять и правильно конструировать государственную власть можно, если понимать ее как волю государства. Утверждая, что государственная власть есть воля государства, мы не хотим сказать, уточняет Гессен, что государство живет психической жизнью и что в психике государства складываются волевые акты, так же как и в живом организме. Органы государства, само государство являются субъектом власти, наши публично-правовые обязанности закреплены не за органами государства, а за ним самим.

Одним из главных свойств государственной власти Гессен называет ее единство, а единство государственной власти выражается в наличности суверенного органа, носителя верховной власти, объединяющего и определяющего организацию государства. И здесь, как мы видим, Гессен отстаивает свой взгляд на теорию «обособления властей», которую мы называем теорией разделения властей. Если первая признает господство одного органа над всеми, то вторая считает их равными и самостоятельными.

Единство государственной власти имеет и другие сферы приложения. В пространстве оно выражается в том, что государственная власть одна господствует над всей территорией, а во времени она материализуется в ее безусловной непрерывности. Хотя государственная власть и представляет собой волю государства, но непосредственно осуществлять свою волю оно не может. Государство желает повелевать и действует при посредстве своих органов подобно тому, как человек видит при помощи своих глаз. Гессен вновь повторяет тезис о неограниченности верховного органа власти. Закон ограничивает лишь подзаконную правительственную власть, связанность которой нисколько не отрицает юридической неограниченности верховного органа. Власть последнего всегда остается неограниченной. В этой связи не следует путать юридическую неограниченность с фактической.

«Верховная власть есть, прежде всего, власть учредительная, — пишет В. М. Гессен, — это та власть, которая одна вправе изменять конституцию государства. В каждом государстве необходима власть, которая могла бы изменять политический строй государства, приспосабливая старые политические формы к новым социально-экономическим условиям жизни или создавая для последних новые формы. Ничего не может быть ошибочнее мысли о вечных и неизменных законах — как логически, так и практически вечная конституция невозможна, если форма правления противоречит основным условиям народной жизни, она должна быть изменена»^[7].

Учредительная власть необходима во всяком правильно развивающемся государстве, и учредительная деятельность составляет главную функцию государственной власти. Другой функцией верховной власти является законодательство. В одних странах учредительная власть и законодательная сосредоточены в одном органе — парламенте, как это имеет место в Англии. В других странах учредительная власть не представляет собой постоянно действующего органа государственной власти. Если говорить о современной ситуации в России, то примером органа учредительной власти выступает Конституционное собрание, в компетенцию которого входит пересмотр 1, 2 и 9 глав Конституции Российской Федерации. Если такая необходимость возникает, то в соответствии с федеральным конституционным законом созывается Конституционное собрание.

Различие между органами верховной и органами подзаконной власти имеет в современном государстве огромное значение: на нем основано разграничение законодательной, правительственной (исполнительной) и судебной власти.

Современная В. М. Гессену юридическая наука рассматривала государство в качестве: 1) объекта властвования; 2) отношения властвования и 3) лица публичного права. Лично он придерживался третьей точки зрения и пришел к довольно любопытному заключению, которое имеет отношение и к нашему времени. И человек, и корпорация, констатирует Гессен, в одинаковой степени являются юридическими лицами, потому что и человек, и корпорация как лица всецело принадлежат к отвлеченной области юридических понятий. Физическое лицо такой же nonsens, как юридический человек.

Подведя итог своей большой и основательной научной работе, Гессен говорит, что история развития государственных учреждений есть не что иное, как процесс усовершенствования образования из многих индивидуальных воль одной коллективной, которую и должно выражать государство.

В небольшой, но емкой по содержанию работе «О вечном мире» В. М. Гессен выражает свои взгляды на проблемы войны и мира. Он апеллирует к истории и приводит очень интересный факт. В. Гюго, открывая Конгресс мира в 1849 г., сказал, что если бы те средства, которые были затрачены за последние 32 года на вооружение, были использованы на социальные цели, то в мире не было бы таких явлений, как бедность и безграмотность. Идея мира рано или поздно овладеет умами человечества, и «война задохнется в атмосфере права». Природа и характер социальных явлений определяются в последней инстанции совокупностью господствующих у данного общества в данную эпоху представлений и идей. Веками длится упорная и тяжелая борьба между правом и силой. Медленно и постепенно оттесняя силу, право захватывает все более и более широкие сферы человеческой жизни. Идея права не национальная, а общечеловеческая. В своем поступательном движении она не остановится, не может остановиться на границах государства. Уже теперь мы присутствуем при постепенном переходе международного общения из естественного состояния в правовое; с завершением этого перехода окончится эпоха войны и начнется эпоха мира^[8].

1. Гессен В. М. Теория правового государства. М., 1913. С. 16. ↑

2. Гессен В. М. Теория правового государства. С. 20. ↑

3. См.: Гессен В. М. Теория правового государства. С. 47. ↑

4. Там же. С. 54. ↑

5. Гессен В. М. Теория правового государства. С. 74. ↑

6. Гессен В. М. Теория правового государства. С. 100. ↑

7. Гессен В. М. Теория правового государства. С. 173. ↑

8. Гессен В. М. О вечном мире. СПб., 1899. С. 47. ↑